Миша не ночевал дома, Гогоберидзе тоже провел ночь на службе. Утром я решила отправиться в редакцию газеты «Заря Востока» и узнать, что произошло. Караул у входа в редакцию не хотел было меня пропустить, но я пустила в ход все свои ленинградские удостоверения, и они в конце концов подействовали. В пустой комнате редакции сидел секретарь и хмуро правил какие-то корректуры. Он встретил меня сурово, на мой вопрос о том, могу ли я повидать Павленко, хмуро ответил, что тот в районе, сказав, что газета выйдет с опозданием, но сегодня будет обязательно. Я поняла, что расспрашивать здесь не о чем, и прошла в комнату литературной редакции, где нашла нашего ростовского поэта Михаила Юрина. Строго и нехотя он сказал мне, что в городе было выступление меньшевиков, подробностей он сообщить не может.
— О Табидзе и Яшвили ничего не знаю. Вряд ли они сейчас дома.
— Арестованы?
— Ничего не могу сказать.
Я вернулась домой с ощущением усиливающейся тревоги и гнета. Фрау Мари сообщила мне, что ночью шли аресты по всему Тифлису. Оказывается, чекисты были в соседнем доме, но в наш дом не приходили. Это обстоятельство немного успокоило меня, и я подумала, что всех сотрудников Заккрайкома перевели на казарменное положение. Когда Борис вернулся с завода, он подтвердил, что в городе ночью шли обыски и аресты. В принесенном номере «Зари Востока» не было ничего такого, что могло рассеять нашу тревогу. Вообще, о событиях в Тифлисе не было в газете ни слова[662].
Миша не ночевал дома и в эту ночь и на третью тоже не вернулся домой. Гогоберидзе пришел на четвертый день и сразу лег спать. К вечеру четвертого дня я разбудила его, но и он ничего не знал о Мише Ферберге. Он обещал навести справку в Наркомфине на следующий день.
По возвращении с работы он через фрау Мари попросил меня зайти к нему. Вид у него был мрачный и растерянный, когда он объявил мне и Борису, который, конечно, тоже пошел со мной, что Миша арестован. Я была убеждена, что произошло недоразумение — как могли в чем-то заподозрить и арестовать человека, который всю жизнь боролся и воевал за советскую власть? Гогоберидзе выслушал меня, не заражаясь моей уверенностью, и ответил уклончиво: «Если это недоразумение, то оно выяснится вскоре или немного позже[663]. Ко мне лучше пока не ходите. Если что-нибудь будет нужно, передайте через фрау Мари».
На другой день с утра приехал Тихонов, полный впечатлений, с набитой записями клеенчатой тетрадкой. Армения произвела на него сильное впечатление — и Арарат, и Алагез, и Севан, куда он ездил и по которому плавал на лодке, добираясь до острова, где помещался прославленный севанский монастырь[664].
— В будущем году там будет дом отдыха для писателей, — непременно надо туда поехать! И вообще посмотреть эту страну как следует!
Он был так увлечен поездкой, что даже ничего не слышал о тифлисских событиях. Узнав, что Павленко в районе, он сказал:
— Завтра пойдем к Чиковани, надо все-таки знакомиться с грузинской поэзией и поэтами.
На другой день вечером мы были на отдаленной улочке в уютной квартире у Чиковани, познакомились с его красивой женой. Пришли два молодых грузинских пролетарских поэта, Машашвили[665] и Лордкипанидзе. Николай Семенович рассказывал им о ЛАППе: хоть мы и были далеки от этой организации, но в качестве посланцев Ленинграда были вынуждены представительствовать от него, — так же как мы делали это на тифлисской табачной фабрике имени Коминтерна.
Договорились, что Чиковани и его подшефные поэты пришлют нам свои стихи с русскими подстрочниками, чтобы мы могли напечатать их в «Ленинградской правде».
— Вам необходимо посмотреть Кавказ, — сказал Чиковани, — Кахетию, горы…
Тихонов признался, что очень хотел бы проехать по Военно-Грузинской или Военно-Осетинской дороге, но не знает, с какого конца за это приняться.
— Вот вернется Павленко из района, — пообещал Чиковани, — он вам все устроит!
Мы попытались расспросить, что же произошло в Тифлисе, но товарищи поэты уклонились от подробного рассказа, а отделались общими словами и обещанием, что Павленко все расскажет. Мамашвили, наименее дипломатичный из всех троих, сказал:
— Английские капиталисты и наши дураки-меньшевики!
А Лордкипанидзе хихикнул:
— Голубые роги![666]
Дома на Зубаловской меня ждало письмо из Ленинграда. Отдел здравоохранения Первого городского района, да и табачная фабрика, где я взяла отпуск за свой счет на лето, чтобы отвезти сына к морю, теперь настоятельно требовали моего возвращения[667]. Надо было ехать. Но как бросить Соню с одним ребенком и в ожидании второго, — на даче, в Манглисе? Борис сказал, что даже не знает ее в лицо, а Тихонов посоветовал: «Придется тебе, Лиза, съездить за ней. Поезжай завтра же, не откладывая. Если вернешься засветло, можем еще встретиться с Павленко. Я выясню, приехал ли он. А Борис пускай добудет для тебя билет в Ленинград». Я вспомнила, что шофер автобуса, привозивший меня в Тифлис, сказал мне на прощание:
662
Действительно, о событиях в Тифлисе, свидетелем которых стала Полонская, в «Заре Востока» не сообщалось. Еще 8 августа было сообщено об аресте «меньшевистских бандитов» В. Джугели (он при меньшевиках был руководителем Народной гвардии Грузии) и др., нелегально проникших на территорию Грузии, а 29 августа были опубликованы его обращения к товарищам, написанные из заключения в Закчека, о необходимости прекратить вооруженную борьбу с советской властью, а 30 августа — сообщение СНК Грузии о подавленном восстании в Чиатурах и в некоторых сельских районах Грузии. По сообщению официальных органов, в крупных городах, и прежде всего в Тифлисе, никаких выступлений меньшевиков не было.
663
12 сентября М. Ферберг телеграфировал Полонской, что вернулся из заключения, а 16 сентября подробно написал ей о своем недельном заключении (см. послесловие).
665
666
Реплика Лордкипанидзе содержит намек на участие членов литературной группы «Голубые роги» в «меньшевистском восстании». Судя по роману Григола Робакидзе «Хранители Грааля» (Литературная Грузия. 1990. № 1–4), на который обратила мое внимание Т.Л. Никольская, и Табидзе (в романе — Авала), и Яшвили (в романе — Мамиа Одилиани) были связаны с идеологами восстания.
667
Сохранилось письмо Ш.И. Мовшенсон к дочери от 12 августа 1924 г.: «Не знаю, застанет ли тебя еще мое письмо, так как по моему расчету ты должна 20-го выехать <…>. Я нашла твое письмо из Феодосии с удостоверением о болезни Мишеньки; для фабрики удостоверение не нужно. В лечебницу пойду завтра, хотя Шиперович мне сказал, что продолжит твой отпуск неофициально».