— Первый и последний рейс еду без кондуктора, — пассажиров нет!
Я поняла, что мне надо застать его до начала первого рейса, чтобы договориться. В пять утра я была на станции отправления автобуса на Манглис.
Шофер, по-видимому, обрадовался при виде меня. Я уселась неподалеку от него, на ближнем месте, и мы покатили. Пассажиров в автобусе, кроме меня, действительно не было. Дорога была длинная, продолжалась на этот раз три часа, ни я, ни шофер не торопились, и мы поговорили с Вано дружески. Я рассказала ему, что мне надо привезти из Манглиса домой в Тифлис беременную сестру и что я прошу его помочь мне. Он обещал.
Совсем молодой, лет двадцати двух, он оживленно болтал о себе, рассказывал, что родом из-под Грозного, не захотел идти работать на нефтепромыслы, как отец и старшие братья, увлекся автомобилем и вот работает на трассе Тифлис — Манглис. Но он хочет учиться, поступить в университет, спрашивал, примут ли его. Я обещала узнать, и он дал мне свой адрес. Вечером, попозже он обещал заехать за нами.
Соня очень взволновалась, узнав об аресте Миши, и сразу стала собираться. Укладывая свои пожитки, она задавала мне тысячу вопросов, называя товарищей мужа и спрашивая, обращались ли мы к такому-то или такому-то?
— Надо было идти к Вышинскому, — вспомнила она. — Миша учился в школе с обоими братьями. В юности они работали вместе, состояли в одной и той же организации[668].
Для меня это было ново, — я ничего не знала о прежней работе Миши. Мне было известно о нем лишь то, что он настоящий советский человек и ни в какие интриги не может быть замешан. Пусть Соня и ее друзья сами вызволяют его из неприятностей, — ведь его арест несомненно только досадная случайность. Но Сонечке я этого, разумеется, не сказала.
Соня очень волновалась, приедет ли за нами машина: последние три дня у Манглиса не было сообщения с городом, ни почта, ни автобус не действовали. Даже жена Гогоберидзе, которая жила в соседнем доме, не имела от мужа никаких вестей.
В условленное время Вано «подал» свой автобус и помог нам втащить в него все нехитрые, но увесистые пожитки. На обратном пути никаких приключений не было. Добравшись до конечной станции, Вано поговорил с дежурным и отвез нас на Зубаловскую, где мы застали Тихонова и Бориса. Билет для меня в Ленинград уже был куплен, через день мне предстояло уехать. Миши Ферберга дома еще не было. Отпустили его только через неделю в числе многих других.
Следующий вечер мы с Тихоновым провели у Павленко, где застали несколько грузинских пролетарских писателей. Павленко рассказал нам, что меньшевики пытались поднять восстание в Тифлисе и окрестностях, но получился у них «путч», нечто невесомое и быстро ликвидированное благодаря своевременным действиям чекистов и войск, вовремя принявших меры. Разумеется, пришлось арестовать ряд невинных людей, так как разбираться было некогда. В центральной прессе о «путче» не было ничего, да и в местной о нем молчали. Павленко сказал, что нити заговора вели к иностранным фирмам, — тогда по стране довольно широко была разветвлена сеть концессий.
Военно-Грузинская дорога, по словам Павленко, сейчас временно закрыта, но он обещал найти для Тихонова такого попутчика, с которым он сумеет добраться до Владикавказа. И действительно, как я узнала впоследствии, Николай Семенович тогда впервые проехал по Военно-Грузинской дороге в обществе прокурора и вместе с ним добрался до Душета. Для прокурора и его спутника дорога не была закрыта.
Перед отъездом Тихонова из Тифлиса в честь приезда ленинградцев был устроен литературный вечер, — выступали Яшвили, и Табидзе, и Чиковани, а из ленинградцев только Тихонов. Я уже была на пути в Ленинград.
Приложение 1
Автобиографии Елизаветы Полонской
[Автобиография 1921 г.][669]
Отец мой был инженер. Я родилась в Варшаве, откуда меня увезли совсем маленькой, так как отец мой часто менял службы и не любил засиживаться на одном месте. Я училась в русифицированной гимназии в Лодзи, затем перевелась в Петербург в гимназию Хитрово. Училась хорошо по предметам и плохо по поведению. С 13 лет стала интересоваться «политикой». В Питере, еще будучи в гимназии, вступила в члены РСДРП фракции большевиков. Окончив гимназию и обнаружив слежку, уехала во избежание ареста в Париж. Здесь поступила на медицинский факультет и вскоре познакомилась с новыми кафедрами. Эмигрантщина оттолкнула меня от партии. С началом войны я работала на французском фронте до апреля 1915 г., когда вернулась в Россию. Отец мой умер. Семья осталась без каких-либо средств. Я держала государственные экзамены и уехала на Западный фронт в эпидемический отряд Земсоюза. Была в Галиции, Буковине, работала по определению оспы, холеры, с ранеными, с детьми. С [19]17 года живу снова в Питере. Служу по специальности. Пишу с [19]14 года, хотя сочиняю стихи с детства. Первую книжку издала в 1919 [г.][670], потом в 1921 [г.].
668
Слова жены Ферберга вызывают сомнения: нет сведений, что у А.Я. Вышинского был брат; А.Я. Вышинский был на 15 лет старше Ферберга и в 1924 г. не занимал сколько-нибудь важную должность. Кроме того, Вышинский в 1903–1920 гг. был меньшевиком, а потом перешел к большевикам — такой же путь проделал и Ферберг, что объясняет причину его ареста. Возможно, фраза Сони о необходимости обращения к Вышинскому прозвучала после ареста Ферберга в 1937 г., когда Вышинский был генеральным прокурором, и Полонская эти два случая перепутала.