— Вы знаете язык?
— Я учусь. По самоучителю. — Он вынул из-под подушки помятую и растрепанную книжку и показал мне.
Я прочла по-немецки стихотворение о Лорелее. Он слушал внимательно, не сводя с меня больших серых глаз.
— Почитайте еще.
Маленький томик стихов Гейне, купленный в Берлине в дешевом издании «Универсальной библиотеки», был моей настольной книгой, и я знала его почти наизусть. Читаю одно стихотворение за другим из «Книга песен», останавливаясь иногда, чтобы объяснить или повторить двустишие, если мне кажется, что Петр Николаевич не совсем понял. Но он понимает все — я вижу это по радостному блеску в его глазах.
Мы так увлеклись, что не заметили, как в комнату вошли. Это была невероятно тоненькая девушка с выпуклым детским лбом и большими черными глазами.
— Стихи читают, — пропела она, — по-немецки? А это кто? — она приветливо кивнула головой в мою сторону.
— Товарищ Лиза, — сказал Петр Николаевич. — А вот и Валя, наш технический секретарь. Знакомьтесь.
Я пожала протянутую руку, такую худенькую, что мне даже стало страшно, как бы ее не сломать. Но Валя сразу же попросила читать дальше. Я прочла еще два стихотворения и решила перевести разговор, спросив, что за книгу читал Петр Николаевич.
— Плеханов, — сказал он. — «К монистическому взгляду на историю». Изучаю самостоятельно. Очень интересно, хотя меньшевик всегда остается меньшевиком.
— Я не знала, что Плеханов меньшевик, — вернее, я думала, что Георгий Валентинович является учителем для всех марксистов.
— Учителем, но с оговоркой, — подразнил меня Петр Николаевич и сразу спросил: — А вы кто? Большевик или меньшевик?
Мне еще никогда не приходилось вести таких споров, и я чистосердечно призналась, что еще не решила, кто же я такая.
— Конечно, я социал-демократ, но… — Тут оба накинулись на меня, утверждая, что социал-демократ может быть только большевиком.
— У нас в районе все большевики, — убежденно сказала тоненькая Валя.
— Нет, не все, — возразил Петр Николаевич. — Но мы берем верх над меньшевиками. Мы их убеждаем и заставляем голосовать за наши резолюции. А вот на Обуховском заводе… — начал Кирсанов, но я не успела узнать, что происходит на Обуховском заводе, так как в комнату наконец вошла секретарь района Таня — та, к которой меня направила Землячка.
Она была старше нас всех, лет тридцати. Ее гладкие волосы были аккуратно причесаны на пробор. Из-под ворота темного платья виднелся белоснежный воротничок. Все движения были размеренны и целесообразны. Она села за стол, вынула записную книжку из кармана и, придвинув ее к близоруким глазам, строго сказала:
— Слишком много людей сразу приходит на явку. Валя, ты сегодня последний день?
Валя объяснила, что она действительно должна была уехать завтра, но может остаться до среды, потому что в среду вечером назначено собрание комитета подрайона и ей придется познакомить меня с организатором района и со всей работой.
Таня спросила, как меня зовут, и, поскольку здесь уже знали меня как Лизу, я так и осталась Лизой.
— Так, — сказала Таня. — Значит, будете приходить ко мне на явку в воскресенье утром. Договоритесь с товарищами, чтобы не создавать у городового подозрений. Организатор вашего подрайона Сергей будет давать вам поручения. Адреса возьмете у Вали. А теперь уходите поодиночке.
Я ушла первая, шепнув Вале, что буду ждать ее у Скорбящей на остановке. Когда я вышла из Семянниковского переулка на проспект, там было много прохожих, и я незаметно вмешалась в их гущу. Я шла не торопясь по мосткам, опустив глаза и перебирая в уме все происшествия дня. Наконец-то мои желания сбылись: я в организации социал-демократов и буду работать в ней.
«А вы кто — большевик или меньшевик?» — вспомнила я слова Кирсанова и подумала, что обязательно надо решить для себя этот вопрос.
Я незаметно дошла до Скорбященской церкви и увидала, что у остановки уже ждал поезд из города, а встречного паровичка еще не было. У разъезда стояло довольно много народу, а из церкви тоже выходили люди: видимо, служба только что кончилась, и из главного выхода плыли на проспект группы богомольцев — мужчины в поддевках, с толстыми животами, женщины, держащие за руку детей. По обеим сторонам дорожки, ведущей в церковь, сидели и стояли нищие — калеки, сгорбленные старики, слепые. Выходящие из церкви крестились и клали мелкие деньги в руки нищим или бросали в шапки, лежащие на земле. Время от времени некоторые из выходящих переходили дорогу и подымались по ступенькам крыльца, над которым висела вывеска «Перепутье»[157]. Оттуда через раскрывающиеся двери вырывались звуки оркестриона. У крыльца уже лежали двое-трое пьяных, тут же прохаживался городовой, важно осматривая проходящих. Показалось, что он внимательно посмотрел на меня, но, к счастью, в это время подошел паровичок, и я немедля заняла место на империале, спиной к городовому.
157
Трактир «Перепутье» был расположен по адресу: Шлиссельбургский участок, село Смоленское, № 49 — и принадлежал А.М. Кокореву.