Федя Ляпунов и Миша Смирнов привели на собрание районного комитета бывшего председателя профессионального союза металлистов Илью[187], высокого красивого человека с открытым лицом, который стал «работать профессионалом» у нас в районе. Веселый, добродушный, начитанный, он был старше нас годами и опытом и казался нам воплощением настоящего питерского рабочего-металлиста.
Его жена Поля была секретарем Стеклянного подрайона[188]. Первого мая 1908 года, когда в Петербурге не могло быть и речи о забастовках и манифестациях, мы решили собраться своей компанией и устроить маевку на Черной речке, в Новой Деревне. Илья, который раньше работал на Петербургской стороне, взялся быть нашим проводником. С нами были Кирсанов, Леонов, Ляпунов, Смирнов, Илья, его жена Поля, Филипп Голощекин, Зина и я. Мы отправились с вечера на конке, забрав с собой еду. Филипп подготовил доклад о праздновании Первого мая на Западе.
Стояла теплая петербургская белая ночь, настроение у всех нас было превосходное. Зина затянула песню, остальные подтягивали, кто как мог. Было удивительно светло. Розовая полоска светилась на западе. Мы устроились на открытой полянке, и Филипп, разложив на коленях бумаги, начал читать. Он собирался повторить этот доклад на рабочем собрании в районе. Внезапно Илья сказал шепотом, что надо поскорее уходить в другое место, так как за нами следят. Действительно, в полумраке белой ночи мы заметили какие-то силуэты, возникшие на опушке в тени деревьев. Было их немного, но они, видимо, подстерегали нас и ждали подкрепления, чтобы на нас напасть.
— Возьмитесь под руки, идите и пойте, — сказал Илья. — Мы просто гуляем в лесу.
Мы двинулись в сторону от наших преследователей, шли гурьбой, распевая, изредка поглядывая в их сторону и надеясь, что они вскоре потеряют нас из виду. Но те упорно нас преследовали, их становилось все больше.
Илья распорядился, чтобы мы шли, не останавливаясь, а сам решил вместе с Федей подойти к этим людям и узнать, кто они такие и почему преследуют нас. Мы быстро пошли вперед и скоро услышали голос Ильи, какой-то громкий разговор, за которым последовала брань. У речушки нас догнал Федя и объяснил, что это банда местных хулиганов-черносотенцев, которые узнали Илью и стали требовать, чтобы мы не уходили от них, а присоединились к их компании. Федя сказал, что Илья постарается их задержать, а нам велел переправиться за речку и спрятаться в первом попавшемся доме. Делать нечего, — мы перешли вброд речушку и побежали куда глаза глядят в поисках какого-нибудь жилья, где можно было бы спрятаться.
На другом берегу речки появились те, от кого мы хотели скрыться. Они стали кричать и требовать, чтобы мы остановились и вернулись. Я видела, что наши мужчины перепугались не за себя, а за нас, трех женщин, — на том берегу наших преследователей было уже человек двадцать. На всякий случай наши ребята наломали палок, — оружия ни у кого из наших не было, и мы пустились бегом.
Вдруг мы заметили, что в той стороне, куда мы бежали, через речку проложен мостик, и охотившиеся за нами стали кричать: «Вот мы вас сейчас поймаем!» Зина, которая бежала быстрее всех, остановилась и стала делать нам знаки. Против спуска с моста стоял дом за высоким забором, и Зина колотила изо всех сил кулаками в калитку.
Калитка отворилась, и какой-то худенький мальчик сейчас же закрыл ее за нами на железный засов.
— Входите в дом, — сказал он. — Они сюда не доберутся.
Мы вошли, расселись на табуретки и скамьи. Мы здорово перепугались и лишь теперь постепенно пришли в себя. Мальчик объяснил нам, что живет здесь с родителями, но они в городе, куда ушли с вечера, а он их поджидает. Он уже давно заметил, что на том берегу шатаются хулиганы, и опасался за своих. «Но забор и запор у нас крепкие, — сказал он, — вы здесь ничего не бойтесь». Мы, правда, тревожились за Илью — особенно волновалась его жена Поля, но ничего нельзя было предпринять, и пришлось ждать до утра.
Мы с Зиной уснули, прикорнув в углу и прислонившись друг к другу, и проснулись лишь тогда, когда солнце уже ярко светило. В полдень хозяин дома, вернувшийся вместе с женой из города, указал нам другую, обходную дорогу, где, по его словам, можно спокойно пройти. Мы действительно спокойно дошли до Старой Деревни, а домой добирались уже поодиночке, не желая возбуждать подозрений. Прощаясь со мной, Петр Николаевич Кирсанов тихо сказал:
187
В одном из черновых вариантов мемуаров говорится: «Его настоящая фамилия была Вячеслав Максимович Федоров, об этом я узнала только теперь» (из письма М.И. Бублиева).
188
«Было бы неплохо добавить, — писал Полонской Бублиев, — о наших хождениях в театр — Вы, Поля и я, где мы смотрели и слушали Шаляпина и Комиссаржевскую». В наброске дополнения к главе 14 января 1966 г. Полонская писала: «Бублиев напомнил мне также, как в 1908 году с Полей и с ним мы предприняли то, что теперь бы назвали культпоходом, а тогда было заурядным посещением двух театров: Народного дома, где мы слушали Шаляпина, и театра Комиссаржевской, где смотрели какую-то пьесу, по-видимому, Метерлинка. Должно быть, это была „Принцесса Малэн“. Смутно вспомнила, что пьеса мне не понравилась, так как тогда я еще не понимала символистов, а приобщалась к их пониманию много позже, в Париже. Что касается Народного дома, то, очевидно, мы тогда смотрели и слушали „Евгения Онегина“ с Шаляпиным и Фигнером. На Шаляпина я не обратила внимания, так как никогда не любила Гремина, а Фигнера запомнила навсегда и даже рассказывала об этом спектакле моему брату, который, помню, мне не поверил. А я помню, как Фигнер — Ленский пел без голоса и в трудные минуты подымал голову кверху и дергал себя за адамово яблоко. В театр Миша и Поля пришли рано, заняли для меня сидячее место за „красной портьерой“, отгораживавшей дешевые места „по десяти копеек“ от остальной публики. Я же пришла позднее, и мы сидели по очереди на этом стуле, потому что места за занавеской были переполнены».