Но в тот первый день в Париже я ушла бродить по городу, спустилась снова по бульвару Сен-Мишель, стала заходить во встречные улицы и переулочки, а их было много, один интереснее другого.
Дойдя до рю Суфло, я увидела в глубине улицы красивое здание с колоннами и направилась к нему. О! Это был Пантеон, знаменитая усыпальница великих людей Франции. Туда я вошла и, так как вход был бесплатный, там и осталась.
Мне захотелось посмотреть на могилу Вольтера, но пришлось посмотреть и на всех других покойников, так как их не показывали в одиночку. Усталая, я вышла из этого храма покинувших наш мир великих людей и решила пообедать. За один франк мне дали обед в ресторане «Под голубой звездой», что, как я узнала впоследствии, означало, что хозяин ресторана принадлежит к «обществу трезвости». Мне все же подали полбутылки белого вина, которое я от волнения оставила на столе, к удивлению гарсона-официанта.
На Бульварах уже зажглись огни, вспыхнули рекламы на витринах, когда я снова добралась до своего отеля «Гэ Люссак».
Придя в номер, я не чувствовала под собою ног и повалилась на кровать. Заснула я мгновенно крепким сном молодости и только засыпая вспомнила, что не удосужилась послать телеграмму домой о благополучном приезде, как было условлено с мамой[201].
В комнате было темно, когда я проснулась. С улицы доносился шум, дальняя музыка, отсветы огней пробегали по потолку. Я зажгла свет и с удивлением увидела, что мои часы показывают одиннадцать часов вечера. Я решила позвать горничную, чтобы она постелила мне постель, — я теоретически знала, что в гостиницах полагается быть горничной.
Звонка в моей комнате не было, и я выглянула в коридор. Совершенно пустой утром, он теперь был густо заселен какими-то молодыми людьми и сомнительного вида женщинами, которые входили в соседние со мною комнаты и выходили из них, громко разговаривали и немедленно заговорили со мной, предлагая присоединиться к их компании. Двое молодых людей, очень любезных, бесцеремонно вошли в мою комнату и завели со мною разговор. Я попросила их выйти и хотела запереть дверь изнутри, но не обнаружила ключа.
Это мне очень не понравилось, и я спустилась в первый этаж, чтобы потребовать у толстухи ключ от моей комнаты. Но толстухи не было на месте, вместо нее за конторкой сидел лысый старик с черными усиками, который, поискав на доске мой ключ, внезапно вспомнил, что ключ от 37-го утерян еще на прошлой неделе. Я потребовала, чтобы позвали слесаря, но, увы, это было невозможно, и старик успокоил меня, сказав, что мадемуазель может придвинуть к двери два стула, и никто не потревожит ее до утра. Мне это чрезвычайно не понравилось. Мысль о том, что я проведу ночь в гостинице в комнате с открытой дверью, не пугала меня, но я подумала об отце и о том, что он пришел бы в негодование.
Внезапно я решила немедленно отправиться к своим презренным буржуазным родственникам, чей адрес, к счастью, отец записал в своей записной книжке. Они жили не в самом Париже, а в одном из предместий, у Булонского леса.
Не теряя времени, чтобы подняться к себе, я вышла на улицу Гэ Люссак и спросила у симпатичного ажана-полицейского, как мне скорее доехать до Нейи. Он объяснил, что можно ехать метрополитеном или по кольцевой железной дороге.
Вокзал кольцевой железной дороги (Шмэн де фер сэнтюр) помещался за углом, я обратила на него внимание еще днем. Через пять минут я была на перроне кольцевой дороги и заняла место в вагоне пригородного движения. Было двадцать минут двенадцатого. С того вечера я больше никогда не ездила в Париж кольцевой дорогой, но тогда я вдоволь насладилась этим старомодным средством передвижения. Поезд шел медленно, объезжая все окрестности Парижа, и наконец в начале второго часа я прибыла в Нейи сюр Сэн. Только выйдя на улицу, я поняла, что уже поздний час и все порядочные люди мирно спят в своем тихом буржуазном гнезде. К счастью, полицейские не спали. Один из них мне объяснил, как пройти к дому моих родственников, не без удивления осведомясь, что случилось со мной. Пришлось ответить, что я приехала из России и что поезд опоздал. Ажан, должно быть, не поверил мне и долго следил за мною взглядом, когда я шагала по безлюдным улицам мимо нарядных особнячков, окруженных решетчатыми оградами, из-за которых виднелись клумбы и палисадники.
201
В архиве Полонской сохранилось письмо, которое она отправила из Парижа матери с описанием своего первого парижского дня: «Сегодня утром приехала в Париж и пошла искать себе комнату. Искала я недолго, т. к. решила, что возьму пока на неделю и буду пока подыскивать себе подходящую по уюту и удобствам комнатку. Взяла пока комнату за 10 фр. в неделю в меблированных комнатах. Наз[ывается] Hôtel Henri IV rue Gay-Lussak, 12. Искала я не одна, а со здешним русским, с которым познакомилась в вагоне. Сейчас я привезла вещи с вокзала, переоденусь, помоюсь и пойду к Динесманам. Я только стала переодеваться, как вдруг вспомнила вас всех, и мне стало так грустно и тяжело на душе. Когда же мы с тобой снова увидимся, моя хорошая? Но я, право, веду себя как маленький ребенок и сейчас разревусь. Лучше расскажу тебе о чем-нибудь другом. Была в университете, узнала форму прошения и время начала занятий. Вообрази, начинаются они 9 ноября, и у меня впереди много времени. Прошение подается министру, и ответ бывает через 2—3 недели. Завтра я подам прошение, а затем буду ждать ответа. Ты верно заметила, что я пишу теперь из другого места, другими чернилами. Пишу я от Динесманов, где никого не застала. Это письмо мне еще раз пришлось прервать, так как кто-то пришел и раньше сегодняшнего утра мне не пришлось приняться за него. Я ночевала у Д[инесманов] и утром получила твое письмо. Обрадовалась я страшно, и мне сейчас стало хорошо. Сегодня пойду к себе в комнату, возьму багаж и, вынув бумаги, подам их. Затем буду ждать. Знаешь, какая у меня вышла история с холерой. 3 часа меня держали на вокзале — осматривали мои вещи и меня. Затем, по петербургскому паспорту, признали меня угрожаемой по холере и предписали медицинский осмотр в течение 5 дней. Так как я дала адрес Д[инесманов], мне нужно было сегодня переменить его и идти с этой целью в „Mairie“ (мэрию. — фр.). По дороге я сдала телеграмму; ведь письмо прибудет только во вторник, и вы будете беспокоиться. Шуре я послала краски через Литвина и сегодня пошлю открыток. Поцелуй его крепко за меня, также и папу. Пиши почаще, ведь ты знаешь, как много значат для меня твои письма. До свиданья, моя славная, крепко-крепко целую тебя. Твоя Лиза»