В эту ночь село долго не спало...
А к утру на деревне произошли большие перемены: пришли немецкие солдаты. Они угнали коров и, в отместку за выстрел, раздавшийся с одного из дворов, подпалили Плужины.
В числе первых сгорела покосившаяся хатенка братьев Гастелло. Тогда Михась и Винцесь откопали припрятанные винтовки и ушли в леса, где собирались белорусские партизаны для борьбы с интервентами. Миколка хотел идти с ними, но его за малолетством не взяли. Оставаться в деревне с бабами и малыми детьми он тоже не хотел. Он собрал тощую котомочку и пошел в Москву — к отцу. Далеко ли до Москвы, он не знал, но в голове крепко сидели слова солдата: «Где на возу, где на паровозе».
Сухарей в котомке хватило ненадолго, но солдат был прав: в России не пропадешь. И Миколка шел. Шел и был уверен, что дойдет до Москвы.
Вечерами в попутных деревнях, если глаза не слипались от усталости, Миколка доставал из котомки гармонь, и его звонкий голос нес в темноту страстный призыв:
Хмурились брови слушателей, сжимались кулаки. Тихонько подхватывали напев:
Иногда Миколка давал кому-нибудь из грамотных оставленную солдатом газету.
Тогда долго горела в хате лучина.
На западе, далеко за синими лесами, вставали тяжелые дымы. Там враги жгли белорусские села. Там раздавались стоны расстреливаемых мужиков, насилуемых женщин, плач детей, угоняемых в неволю.
В глухих белорусских деревнях крестьяне по ночам откапывали припрятанное в клунях и стогах оружие. Прежде чем край солнца показывался над далекими синими лесами, едва только розовый отсвет зари ложился на темное зеркало озер, за околицу тянулись мужики. С оружием в руках они уходили на запад. Едва различимые стежки вели к тайным партизанским штабам.
А далеко на востоке была Москва. Там был отец, там была мать. Про Москву рассказывал и солдат. По его словам, там, в далекой Москве, светило яркое солнце революции — Ленин.
От мыслей о Москве на душе делалось легче и светлей.
Каждый шаг по родной стране делал Миколку взрослей. Это были годы великих событий, когда мудростью народа, восставшего на борьбу за свою свободу, были исполнены речи, доходившие до ушей маленького путника.
Чем ближе к Москве, тем яснее становились мысли. Занозой саднила в мозгу забота: что с Федотом, которого немцы заставили гнать стадо на запад? Неужто Миколка никогда больше не увидит милого дружка?.. И радостно теплилась надежда: скоро он встретится с отцом и матерью. Скоро встретит рябого солдата. Мерно поскрипывали постолы, погромыхивала в котомке железная сапожницкая «нога»...
На переломе
По отцовской дорожке
Скоро год, как Миколка в Москве. И зовут его теперь не Миколкой, а Николаем...
Советская власть широко открыла двери школ перед детьми рабочих. Родители Николая хотели определить сына в ученье, но Николай стоял на своем: он, конечно, хотел бы учиться, но так, чтобы одновременно помогать и отцу на работе. Он вел разговор, удивлявший скромного и доброго Франца:
— Вы, папа, зря спорите. Словно сами не знаете: нынче от железной дороги зависит судьба революции.
Франц Гастелло был старый кадровый рабочий и не хуже сына понимал значение транспорта для страны, но он все же с удивлением спросил:
— А при чем тут ты?
Николаю было только тринадцать лет.
Вместо ответа сын ткнул пальцем в строку газеты:
«Каждая пара рабочих рук в тылу — залог победы на фронте».
Николай с такой очевидной гордостью говорил о своих руках рабочего, что Франц только покачал головой:
— Значит, по отцовской дорожке — к вагранке?
То были годы испытаний и напряженной борьбы, выпавших на долю молодой Республики Советов. Много молодежи работало рука об руку со своими отцами и старшими братьями.
Рабочие не удивились, когда в литейной появился юный Гастелло. Николай был мал ростом, щупл на вид, но старательность и смекалка скоро завоевали ему симпатию потомственных пролетариев-казанцев[9] — одного из передовых и самых крепких рабочих отрядов революционной Москвы.
Николай быстро овладел профессией стерженщика. Он стал подбираться поближе к отцу — к самой вагранке. Там гудело ослепительное пламя, и жаркий металл, расплавленный отцом, лился в формы паровозных и вагонных деталей. Николай счищал с горячего металла остатки формовочной земли.