— Зачем?
— Чтобы я мог сойти. Не беспокойтесь, я по-прежнему не намерен стрелять в вас.
Фэргас сделал вираж и описал круг над бледной полосой, бежавшей внизу по темной земле.
— Я не знаю, — сказал он с сомнением. — Там нет ни огней, ничего…
— Вы можете это сделать, — сказал уверенно Дортмундер. — Вы хороший пилот, я это вижу. — Он не имел никакого представления о пилотаже.
Фэргас подраспустил хвост.
— Ну, может, я и смог бы сесть туда, — произнес он. — Немного рискованно, но не невозможно.
— Хорошо.
Фэргас описал еще два круга перед попыткой. Он явно нервничал, и его нервозность передалась Дортмундеру, который едва не велел ему лететь дальше, чтобы найти местечко получше. Но ведь оно может и не найтись. Дортмундер не мог позволить Фэргасу приземлиться в каком-либо аэропорту, так что место заведомо должно быть необычным, а тут внизу, по крайней мере, была прямая полоса бетона достаточной ширины для посадки.
Каковую Фэргас и произвел с блеском, как только у него накопилось смелости сделать это. Он приземлился легко, как перышко, и уже через семьсот футов полностью остановил самолет и с улыбкой во всю физиономию повернулся к Дортмундеру.
— Вот это я и называю пилотажем, — сказал он.
— И я, — сказал Дортмундер.
Фэргас посмотрел на Буллока и вспыльчиво произнес:
— Я бы чертовски хотел, чтобы он проснулся, — он потряс Буллока за плечо. — Проснись!
— Оставьте его в покое, — сказал Дортмундер.
— Если он не увидит вас, — сказал Фэргас, — он ни за что в это не поверит. Эй, Буллок! Будь оно проклято, старик, ты пропускаешь все приключения! — Он опять ткнул Буллока в плечо, немного посильнее, чем раньше.
— Спасибо, что подвезли, — сказал Дортмундер и вышел из самолета.
— Буллок! — прокричал Фэргас, тряся и пихая своего друга. — Да проснись ты ради Христа!
Дортмундер исчез в темноте.
Буллок пришел в себя под градом ударов, сел, зевнул, потер свою физиономию, огляделся, поморгал, нахмурился и сказал:
— Где это мы, черт побери?
— Шоссе номер восемьдесят, Нью-Джерси, — ответил ему Фэргас. — Слушай, ты видел того мужчину? Смотри скорей, пока он не скрылся с глаз!
— Шоссе восемьдесят? Мы же в самолете, Фэргас?
— Да смотри же ты!
— Какого дьявола ты торчишь на земле? Ты хочешь устроить катастрофу? Что ты делаешь на шоссе номер восемьдесят?
— Он исчез из виду, — произнес Фэргас и вскинул руки вверх в отчаянии. — Я же просил тебя посмотреть, так ведь нет!
— Ты, видимо, пьян! — сказал Буллок. — Ты ведешь аэроплан по шоссе номервосемьдесят?
— Нет, я не веду аэроплан по шоссе номер восемьдесят!
— Ну а как это, дьявол его побери, называется?
— Наш самолет был захвачен, будь он проклят! Какой-то тип вскочил в самолет с пистолетом и…
— Тебе следовало быть в воздухе, и этого бы не случилось.
— Да там, в «Кеннеди»! Как раз перед нашим взлетом он ворвался с пистолетом и захватил нас.
— О, ну да, конечно! — отозвался Буллок. — И вот мы в прекрасной Гаване!
— Он не хотел в Гавану.
— Нет, конечно. Он хотел в Нью-Джерси. Он с оружием в руках захватил самолет, чтобы попасть в Нью-Джерси.
— Что я могу сделать? — завопил Фэргас. — Так оно и было!
— Одному из нас снится дурной сон, — сказал Буллок, — и поскольку ты за баранкой, я надеюсь, что мне.
— Если бы ты очухался вовремя…
— Да-да, ну-ну, вот ты и разбуди меня, когда мы будем у моста через Делавэр. Я не хочу пропустить выражения на их лицах, когда они увидят, как аэроплан подъезжает к кассовым будкам[3], — Буллок покачал головой и улегся снова.
Фэргас остался сидеть, по-прежнему полуобернувшись к нему, глядя на него сверкающими от ненависти глазами.
— Какой-то тип захватил нас, — произнес он подозрительно мягким голосом. — Это действительно произошло.
— Если ты будешь лететь так низко, — сказал Буллок с закрытыми глазами, — почему бы не остановиться у кафе и не тяпнуть по чашке кофе и сэндвичу?
— Когда мы прибудем в Питсбург, — сказал Фэргас, — я врежу тебе по рылу. — Он отвернулся, развернул самолет, поднял его в воздух и вел всю дорогу до Питсбурга, добела раскаленный от гнева.
6
Послом Акинзи в ООН был большой плотный человек по имени Нколими. Одним дождливым октябрьским утром посол Нколими сидел в столовой посольства Акинзи, помещавшегося в узком доме на Восточной Шестьдесят Третьей улице, на Манхэттэне, когда туда вошел один из сотрудников и произнес: