— Пожуй-ка их по дороге, Жанико. Отсюда до Лавре уж не так много осталось…
Он напоминал мать, впервые собирающую сына в школу.
XVI
Новый день занимался над полигоном, окутанным предутренней дымкой. Клочья тумана отделялись от земли, пар белыми клубами поднимался с тропинок и плыл ввысь к безмятежным облакам.
Прохожий, по той или иной причине очутившийся в тех местах, был бы несказанно изумлен, увидев, едва рассеется туман, пару внимательных глаз внизу, чуть ли не у своих ног. Да, да, пару глаз, две капельки жизни, перемещавшиеся в узкой расселине с медлительностью сказочного чудовища. Глаза эти глядели на мир сквозь листву и принадлежали человеку, отдыхающему на лоне природы среди корней и личинок.
Теперь предположим, что прохожий этот преисполнится любопытства (а также храбрости) и приблизится к расселине, где блестят глаза; тогда он увидит сначала два ряда мелких, как у крота, зубов, затем — толстые руки, затем — круглый живот, короткие ножки и, наконец, — две ступни, упирающиеся в пол землянки. Иными словами, одушевленное существо, издающее странные лающие звуки, непонятные для окружающих.
— You see, meo colonel?[3]
Это действительно был человек, рыжебородый иностранец в офицерском мундире. Цивилизованный человек, как и любой из нас, и потому он говорил и его слушали собеседники: два португальских офицера, полковник и лейтенант. Тут же находилась еще одна личность, но она не открывала рта и не прислушивалась к разговору. Она жевала резинку. Личность эта была чересчур длинной и сухопарой, и ее большое тело едва умещалось в землянке, а голова касалась потолка, свешиваясь вперед, точно у повешенного.
Итак, где-то на полигоне четверо военных укрылись под землей. Один взирал на мир божий, другой не переставал работать челюстями, жуя резинку, а двое остальных изучали карту.
— Good Gosh, — проворчал рыжебородый, тот, что озирал окрестности. — It’s a real wonderful weather![4]
Склонившись над штабными картами, два офицера за его спиной обменивались мнениями. Один из них, лейтенант-переводчик, говорил:
— Капитан Галлахер настаивает на том, чтобы отменить корректирование огня. Он считает, что при такой погоде корректировка не нужна.
Второй, полковник, возмущался:
— Он должен прежде всего подумать о рикошетах. Переведите ему мои слова и напомните, что угол падения слишком мал.
— Еще раз напомнить?
— Делайте, что вам приказывают…
— Слушаюсь. Captain Gallagher, we think…[5]
— О’кей, о’кей, — прервал его рыжебородый американец, продолжая изучать окрестности.
Опять потерпев поражение, португальские офицеры, почти касаясь друг друга, снова уткнулись в карту, на которой была изображена траектория полета снаряда — заранее продуманная и вычерченная смерть.
— Какая самоуверенность, — негодовал, понизив голос, полковник. — Мы уже шесть лет ведем стрельбу с этих позиций, и нате, является этот наглец и поучает нас.
— Он рассчитывает на надежность боеприпасов, вот где собака зарыта.
— А что толку от их надежности при таком незначительном угле падения?
Они тихонько переговаривались, водя пальцем по карте и делая вид, будто прилежно рассматривают ее. Над ними, почти на уровне потолка, челюсти нескладного верзилы все жевали и жевали chewin’gum[6].
— У него замашки плохого военачальника, — заметил лейтенант. — Ему ровным счетом наплевать, если снаряд сметет с лица земли полдюжины домов.
— Точно. Во время войны это простительно, но сейчас необходимо защищать от нелепых случайностей мирное население. Мы-то прекрасно знаем, по чьей земле ходим.
— Хуже всего, господин полковник, то, что мы понятия не имеем об их боеприпасах.
— Хуже всего, лейтенант, то, что на нас взвалили всю ответственность. Остальное ерунда. Позовите моего ординарца.
— Ординарец господина полковника!
— Я здесь.
В дверях появился солдат; вытянувшись, он отдал честь.
— Разрешите войти, господин полковник?
Ему дали папку с документами и бинокль и тут же забыли про него. Он так и сидел в углу, мрачный, маленький, в огромной стальной каске.
— Sergeant, — американец с эспаньолкой заглянул в глубь землянки, — do you remember Sammy Myers and his damned curves?[7] — Он с улыбкой обращался к дылде, жевавшему под самым потолком свою резинку.
Полковник тоже улыбнулся на всякий случай.
— Что он сказал? — переспросил он у лейтенанта.