– Ни в чем я тебя не упрекаю, – отозвалась Франсуаза. – Твоя совесть может быть абсолютно спокойна. Но разве это единственное, что имеет значение? – страстно воскликнула она.
– Эта сцена бессмысленна, – сказал Пьер. – Я люблю тебя, ты должна это прекрасно знать, но, если тебе нравится не верить этому, у меня нет никакой возможности доказать тебе обратное.
– Верить, всегда верить, – сказала Франсуаза. – Именно так Элизабет удается верить, что Батье ее любит, и, возможно, верить, что сама она все еще любит его. Разумеется, это обеспечивает безопасность. Тебе необходимо, чтобы твои чувства всегда сохраняли одну и ту же видимость, нужно, чтобы они окружали тебя, аккуратно расставленные, незыблемые, и даже если внутри ничего уже не осталось, тебе это совершенно безразлично. Подобно окрашенным гробам, о которых идет речь в Евангелии[4], снаружи это сияет, это прочно, это надежно, время от времени можно даже все заново приукрасить прекрасными словами. – У нее снова хлынули слезы. – Вот только никогда не следует их открывать, кроме праха и пыли, там ничего не найдешь. – Она повторила: – Праха и пыли, это неоспоримая очевидность. У-у! – с презрением выдохнула она, спрятав лицо в его согнутой руке.
Пьер опустил руку.
– Перестань плакать, – сказал он, – мне хотелось бы поговорить разумно.
Он найдет прекрасные аргументы, и будет так удобно уступить им. Лгать себе, как Элизабет, Франсуаза не хотела, она ясно все видела и упорно продолжала плакать.
– Но все это не так уж важно, – тихо сказал Пьер. Он слегка ласково коснулся ее волос, она вздрогнула.
– Это важно, я уверена в том, что говорю; твои чувства неизменны: они могут пережить века, потому что это мумии. Это как те дамочки, – сказала она, с ужасом вдруг вспомнив лицо Бланш Буке, – это не шевелится, это целиком забальзамировано.
– Ты крайне неприятно ведешь себя, – сказал Пьер. – Плачь или рассуждай, но не все сразу вместе. – Он овладел собой. – Послушай, восторги, сердечные порывы – у меня это, конечно, редкость, но разве это составляет сущность любви? Почему именно это возмущает тебя сегодня? Ты всегда знала меня таким.
– Взять хотя бы твою дружбу с Жербером, это то же самое, – сказала Франсуаза. – Ты никогда больше с ним не встречаешься, но ты негодуешь, если я говорю, что твоя любовь к нему уменьшилась.
– Я не испытываю необходимости встречаться с людьми, это верно, – согласился Пьер.
– У тебя ни в чем нет необходимости, тебе все равно.
Она безутешно плакала. Ей было страшно думать о том мгновении, когда она отречется от слез, чтобы вновь вернуться в мир милосердных обманов; надо бы отыскать заклинание, которое навсегда запечатлеет настоящую минуту.
– Вы здесь, – послышался чей-то голос.
Франсуаза выпрямилась; поразительно, как быстро могли прекратиться эти неудержимые рыдания. В дверном проеме показался силуэт Рамблена, он со смехом подошел.
– Меня затравили. Малютка Элуа увлекла меня в темный угол, объясняя, насколько мир зол, и там пожелала совершить надо мной высшее насилие. – Стыдливым жестом Венеры он прикрылся рукой. – Мне с величайшим трудом удалось защитить свою добродетель.
– Этим вечером ей не везло, – сказал Пьер. – Она безуспешно пыталась соблазнить Тедеско.
– Если бы рядом не оказалось Канзетти, я не знаю, что произошло бы, – сказала Франсуаза.
– Заметьте, у меня нет предрассудков, – продолжал Рамблен. – Однако ее манеры я нахожу опасными.
Он прислушался.
– Вы слышите?
– Нет, – ответила Франсуаза, – а что?
– Кто-то дышит.
Со сцены доносился легкий шум, это действительно походило на дыхание.
– Интересно, кто это, – сказал Рамблен.
Они поднялись на сцену. Стояла кромешная тьма.
– Справа, – сказал Пьер.
За бархатным занавесом лежало какое-то тело. Они наклонились.
– Гимьо! А я удивился, что он мог уйти, прежде чем опустеет последняя бутылка.
Положив голову на согнутую руку, Гимьо блаженно улыбался. Он и правда был очень красив.
– Я встряхну его, – предложил Рамблен, – и подниму его к вам наверх.
– Мы закончим наш обход, – сказал Пьер.
В артистическом фойе было пусто. Пьер закрыл дверь.
– Я хотел бы, чтобы мы объяснились, – сказал он. – Мне так горестно, что ты можешь поставить под сомнение нашу любовь.
У него было честное озабоченное лицо, и, взглянув на него, Франсуаза поддалась искушению.
– Я не думаю, что ты перестал меня любить, – прошептала она.
– Но ты говоришь, что мы тащим за собой некий старый труп. Это так несправедливо! И неправда, что у меня нет необходимости тебя видеть. Когда тебя нет, я скучаю, а с тобой я никогда не скучаю. Обо всем, что со мной происходит, мне сразу же хочется рассказать тебе, я проживаю это вместе с тобой. Ты – моя жизнь, и ты это прекрасно знаешь. Я нечасто волнуюсь за тебя, это верно, но все потому, что мы счастливы; если бы ты заболела, если бы ты сделала мне какую-то гадость, я бы места себе не находил.
4
Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что уподобляетесь окрашенным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты. Мф. 23:27–28.