– Мне очень хотелось бы поприсутствовать на какой-нибудь репетиции, – сказала Франсуаза.
– Сейчас мы работаем каждый день, с пяти до восьми, – ответил Жербер. – Мы ставим пьесу на пять персонажей и три скетча. У меня давно уже все сложилось в голове. – Он повернулся к Ксавьер: – Вчера мы отчасти рассчитывали на вас, вас не интересует роль?
– Как это? Безмерно интересует, – с обиженным видом ответила Ксавьер.
– Тогда пойдемте сейчас со мной, – предложил Жербер. – Вчера роль читала Шано, но это было ужасно. Она говорит так, словно выступает на сцене. Очень трудно найти диапазон, – обратился он к Франсуазе. – Надо, чтобы голос звучал как будто бы из кукол.
– Но я боюсь, что не смогу, – сказала Ксавьер.
– Уверен, что сможете. Четыре реплики, которые вы тогда подали, были как раз что надо.
Жербер чарующе улыбнулся.
– И знаете, поступления делятся между актерами. Если повезет, вы получите маленький гонорар в пять или шесть франков.
Франсуаза откинулась на подушки. Она была довольна, что они стали говорить между собой, она утомилась. Ей хотелось выпрямить ноги, но малейшее движение требовало целой стратегии; она сидела на резиновом круге, обсыпанном тальком, под ее пятками была резина, и что-то вроде обруча из ивы приподнимало простыни над ее коленями, иначе трение вызвало бы раздражение кожи. Ей удалось вытянуться. Если Пьер не придет сразу после их ухода, она немного поспит, ясности в голове не было. Она услышала, как Ксавьер говорит:
– Толстая женщина превратилась вдруг в воздушный шар, юбки ее задрались кверху, образовав корзину шара, и она воспарила в воздух.
Ксавьер рассказывала о куклах, которых видела на ярмарке в Руане.
– А я видела в Палермо представление «Неистового Роланда», – сказала Франсуаза.
Продолжать она не стала, у нее не было желания рассказывать. Это было на одной из крохотных улочек, возле торговца виноградом. Пьер купил ей огромную гроздь липкого муската. Место стоило пять су, и в зале были одни лишь дети. Ширина скамеек в точности соответствовала размеру их маленьких седалищ; в антрактах какой-то человек расхаживал с подносом, на котором громоздились стаканы со свежей водой, он продавал их по су за штуку, а потом он сел на скамью возле сцены. В руке он держал длинный хлыст, которым наносил удары детям, шумевшим во время спектакля. На стенах висели своего рода истории Роланда; куклы были великолепные, в рыцарских доспехах, совершенно не гнущиеся. Франсуаза закрыла глаза. Прошло всего два года, но это казалось уже чем-то доисторическим. Теперь все стало таким сложным: и чувства, и жизнь, и Европа. Ей-то это было безразлично, поскольку она пассивно давала себе волю плыть, словно обломок после кораблекрушения, но повсюду на горизонте виднелись черные рифы. Она плыла по серому океану, а вокруг нее всюду простирались битумозные и серые воды, и она лежала на спине, ни о чем не думая, ничего не опасаясь и ничего не желая. Она снова открыла глаза.
Разговор смолк. Ксавьер разглядывала свои ноги, а Жербер судорожно сосредоточился на горшке с азалиями.
– Над чем вы сейчас работаете? – наконец спросил он.
– Над «Случайностью» Мериме[5], – ответила Ксавьер.
Она пока так и не решилась пройти свою сцену с Пьером.
– А вы? – спросила Ксавьер.
– Над Октавом в «Прихотях Марианны»[6], но это только чтобы подавать реплики Канзетти.
Снова наступило молчание; Ксавьер с недобрым видом поморщилась:
– Канзетти хорошая Марианна?
– Я не нахожу, что для нее это странно, – ответил Жербер.
– Она вульгарна, – сказала Ксавьер.
Кивком Жербер откинул волосы назад.
– А знаете, возможно, я покажу номер с куклами у Доминики Ориоль. Это будет здорово, ведь начало у ее заведения, похоже, удачное.
– Элизабет говорила мне об этом, – сказала Франсуаза.
– Она-то меня и представила. Она там задает тон.
С восторженным и негодующим видом он поднес руку ко рту:
– А как она теперь важничает, это невероятно!
– Она при деньгах, о ней стали говорить, это вносит разнообразие в ее жизнь, – заметила Франсуаза. – Она стала потрясающе элегантной.
– Мне не нравится, как она одевается, – с явным пристрастием сказал Жербер.
Странно было думать, что там, в Париже, дни не походили один на другой. Что-то происходило, двигалось, менялось. Но все эти далекие волнения, смутные мелькания не пробуждали у Франсуазы никакого желания.
5
L’Occasion, пьеса П. Мериме 1829 г. из цикла «Театр Клары Гасуль» («Théâtre de Clara Gazul»).