Так рассудил Пимен, вступившись за Ивана, и Евфросиния, подумав, согласилась с ним. Она и сама допускала такую мысль: Иван на самом деле ничего не знал о тайных подоплёках. Но о самом завещании, о том, как распорядился его отец, какова была его последняя воля и как исполнила эту волю его мать, он знал. Знал — в этом Евфросиния была неотступна! — но скрывал, потому что Елена попрала заповедь Василия и пошла против его воли, взявшись править государством, чего благочестивая женщина, чтящая вековые обычаи той страны, где ей Бог уготовил венценосное супружество, не должна была делать. Через это её самоуправство, через великие её грехи и неправды много бед приключилось. Великих бед! Жестоких! Непоправимых!
В этом Евфросиния тоже была неотступна. Пимен возразил ей — не пустословно, обдуманно, — что воля великого князя Василия состояла в том, чтобы утвердить на престоле Ивана и государство беречь в прежней крепости. Иной его воля и не могла быть, и Елена в меру сил своих исполняла её.
Возражение Пимена только сильней подстегнуло Евфросинию. Она словно ждала от него именно таких слов, сказанных именно так, и никак иначе, потому что больше всего ей хотелось поведать ему как раз о том, что в меру своих сил делала Елена и как исполняла завещание мужа.
— Бабьими слабыми руками государства не берегут, — заявила она ему для начала. — Того испокон не велось в земле нашей и, даст Бог, не поведётся впредь. Бабе бы подол свой уберечь, и то станет с неё! А Елена и сего не сумела... Что уж про большее-то говорить — про государское бережение?! Да и не на неё, не на Еленины руки оставил Василий государство. Не пошёл он сопротив обычаев и не мог пойти, — прибавила она весомо. — Он приказал все государские дела до свершения лет наследника брату своему меньшему Андрею Старицкому да излюбленным боярам своим Василью Шуйскому, Михайле Юрьеву да Воронцову. А после прибавил к ним князя Михайлу Глинского по родству с Еленой, а к ним ещё одного Шуйского — Ивана да князя Михайлу Тучкова. Они и должны были беречь государство. А Елене приказал, как всем великим княгиням отцы и прародители его приказывали по достоянию[62] благочестивое вдовство и удел вдовий.
Затем, видя, что Пимен не возражает ей, принялась рассказывать о том, что учинилось после смерти великого князя Василия. Рассказывала с такими подробностями, которые вряд ли возможно запомнить сразу, даже будучи участником событий или очевидцем. Такие подробности можно лишь собрать — потом, после того, как улягутся страсти, собрать по крупицам, за долгое время, из разных уст...
Рассказывала, и во всём, чего бы ни касалась, на первом месте была Елена. Елена! Елена! Ещё не похоронив мужа, она, Елена, уже открыто и бесстыдно приблизила к себе Телепнёва: на погребении Василия её сопровождали три опекуна — Шуйский, Юрьев, Воронцов — и Телепнёв. Телепнёв! Давно уже шептались с уха на ухо о Телепнёве и Елене, теперь ухмыльнулись и умолкли: всем всё стало ясно. А Телепнёв?! Останься он себе в Елениной спальне — не велика была бы беда! Елена молилась бы усердней — и токмо! Так нет, захотелось ему государиться! И затеялся он злоумышлять на опекунов, чая избавиться от них. Будучи первым боярином в думе, конюшим, стал он настраивать супротив опекунов и думу. И настроил, и началась вражда великая. Дума отказалась подчиняться незнатным и нечиновным распорядителям. И вправду, что могли опекуны? Кто они были? Любимцы Василия, доверенные его — и толико. В думе они не занимали высокого положения, верховодили в ней всё тот же Телепнёв да князья Бельские. Соперничать с ними мог разве что один Глинский.