Спрятав свой «товар» в глухой рубленой каморе, Певун думал о том, как поступить дальше, чтобы княжна попала в руки наследника хана Ахмата, который несколько лет назад повелел ему похитить дочь государя Российского. Певуну было около сорока лет. Родился он в Астрахани, был третьим ребёнком в семье татарского мурзы от одной из жён, русской полонянки из Козельска. Две девочки Евдокии были похожи на отца: чёрные волосы, чёрные глаза, личики скуластые. А сын родился весь в матушку: волосы цвета спелой пшеницы, глаза — синие васильки, нос прямой, чуть вздёрнутый, губы полные, и ямочки на щеках появлялись, когда улыбался. И был он такой же певун, как и матушка, которая и выжила‑то в неволе благодаря чудному голосу и умению петь былинные песни. Назвала Евдокия своего сынка Митяшей, да это было тайное имя, а мать лишь нашёптывала его сынку. Повелением отца-мурзы он был наименован Асаном. Слух о голубоглазом сыне мурзы Давиняра дошёл до хана Ахмата. Тот приказал принести полугодовалого малыша во дворец, а как увидел его, так и воспылал жаждой оставить мальца при себе. Ни Давиняр, ни Евдокия не могли воспротивиться хану. Асану нашли кормилицу–татарку, а когда подрос, к нему приставили учителей и они воспитывали Асана для будущего исполнения тайных замыслов Ахмата. В двадцать лет Асан овладел всеми хитростями тайной дипломатии и многими видами оружия, воинского мастерства. Он изъяснялся по–русски так чисто, как если бы воспитывался в русской семье, знал немного латынь и хорошо говорил по–татарски. Ещё он знал много русских молитв и псалмов, читал церковные книги.
Хан Ахмат той порой ждал своего часа, чтобы пустить «тайное оружие» мести в дело. Такой час настал, когда Асану исполнилось двадцать три года. Шёл 1476 год. У хана Ахмата было в эту пору сильное, почти стотысячное войско. Он изгнал из Бахчисарая хана Менгли–Гирея, с которым у Ивана III был договор о мире, дружбе и взаимной помощи. Из Бахчисарая же в начале июля Ахмат отправил в Москву большое посольство. Везли послы государю Ивану III грозную грамоту, в которой хан требовал уплатить дань за многие «прошлые лета». С этим же посольством ушёл в Москву и Асан–Дмитрий. Так начиналось задуманное ханом Ахматом мщение «улуснику Ивану» за непокорство, и связано оно было, как потом поймут многие, с рождением у Ивана Васильевича весной 1474 года дочери — княжны Елены. Замыслов хана Ахмата бывший «улусник», великий князь всея Руси, не знал. Да если Гил и знал, всё равно ответил бы так, как решил. Казанский летописец той поры свидетельствовал: «Великий лее князь приим басму [8] его и плевав на ню, излома её, и на землю поверне, и потопта ногама своима, и гордых послов всех изымати повеле, а одного отпусти живе». Тем оставшимся в живых посланником и был Асан-Дмитрий. Приглянулся великому князю его голубоглазый, русский лик, и он сказал митрополиту Геронтию добрые слова:
— Возьми‑ка его, владыка Геронтий, в Чудов монастырь, сделай из него инока. Доложили мне, что он по-русски лепо бает и голос у него певуч. Авось на хорах встанет, певун…
И прошло семнадцать лет неусыпного бдения за Певуном. За эти годы Асан–Дмитрий был крещён в православие и после этого вольно ходил по Кремлю, по Москве. Однако все эти годы он ни на один день не забывал, кто он есть истинный, не забывал наказа хана Ахмата, ждал своего часа, чтобы выполнить его волю. Он знал, что хан Ахмат уже умер, что на троне его старший сын, но клятва, данная Ахмату семнадцать лет назад, довлела над ним, словно рок. И он считал, что должен исполнить всё, что повелел хан. Среди гулящих людей Асан нашёл себе верных друзей, и одним из самых преданных ему стал безъязыкий богатырь Молчун. Певун не был причастен к пожару в Москве, но знал, что город обречён и кто исполнит волю Большой орды. Он даже знал день, вернее, ночь и час, в который Москва вспыхнет во многих местах, будто стога сена. И когда наступил дикий разгул огня, когда город охватила паника и началось бегство великой княгини с чадами и домочадцами, Певун воспользовался этим и похитил великую княжну. И вот она в его руках, и он думал, искал пути, какими мог бы без потери живота своего переправить её в Астрахань.
Той порой Елена и Палаша пришли в себя. Маленькое оконце с железными прутьями пропускало из‑под самого потолка дневной солнечный свет. Они осмотрелись и увидели, что лежат в каморе из толстых брёвен, в которой были только охапка соломы да голые стены.
8
Басма — тонкая металлическая пластинка с изображением хана, выдававшаяся монголо–татарскими ханами в ХIII-XV вв. как верительная грамота.