— Маргарет, — спросила миссис Мант, — Хелен хорошо себя чувствует?
— О да.
— Она всегда уходит в середине концерта, — вставил Тибби.
— Очевидно, ее глубоко тронула музыка, — сказала фрейлейн Мозебах.
— Простите, — вступил в разговор молодой человек, который сидел с Маргарет и уже некоторое время обдумывал свою фразу, — но эта дама нечаянно взяла мой зонтик.
— О Господи! Что вы говорите! Тибби, скорее догони Хелен.
— Если я за ней побегу, то пропущу «Четыре серьезные песни».[7]
— Тибби, душа моя, ты должен ее догнать.
— Это не столь существенно, — сказал молодой человек, хотя в действительности он был весьма обеспокоен утратой зонтика.
— Нет, существенно. Тибби! Тибби!
Встав, Тибби намеренно зацепился за спинки кресел. К тому моменту, когда он поднял свое откидное кресло, нашел шляпу и аккуратно сложил ноты, бежать за Хелен было уже «слишком поздно». Оркестр начал играть «Четыре серьезные песни», и пройти по залу он не мог.
— Моя сестра такая рассеянная, — прошептала Маргарет.
— Вовсе нет, — ответил молодой человек, но голос его прозвучал с ледяной холодностью.
— Если бы вы могли дать мне свой адрес…
— Нет-нет, не нужно.
И молодой человек натянул на колени полы пальто.
«Четыре серьезные песни» прошли для Маргарет почти незамеченными, ибо, несмотря на все свои жалобы и ворчание, Брамс никогда не знал, что значит попасть под подозрение в краже зонтика. Ведь этот глупый молодой человек думает, что она, Хелен и Тибби решили воспользоваться его доверчивостью, и если он даст им свой адрес, то они ворвутся к нему посреди ночи и украдут в придачу еще и трость. Другие дамы просто посмеялись бы, но Маргарет и в самом деле было не по себе, ибо ей приоткрылась жизнь человека с весьма скромным достатком. Доверять другим — роскошь, которую могут себе позволить лишь богачи; беднякам она не по карману. И как только закончилось ворчание Брамса, Маргарет протянула молодому человеку свою визитную карточку со словами:
— Вот наш адрес. Вы можете зайти за зонтиком после концерта, но мне не хотелось бы утруждать вас: ведь это целиком наша вина.
Его лицо заметно просветлело, когда он увидел, что Уикем-плейс находится в фешенебельном Уэст-Энде. Грустно было видеть, как молодого человека снедают подозрения, но при этом он боится показаться невежливым, ибо его хорошо одетые соседи могут в конечном счете оказаться порядочными людьми. Маргарет показалось добрым знаком, что ее сосед наконец сказал:
— Хорошая сегодня программа, не так ли?
С этой фразы он начал свой разговор с Маргарет еще до того, как все спуталось из-за зонтика.
— Бетховен хорош, — ответила Маргарет, которая не относилась к женщинам, склонным со всем соглашаться. — Но эти песни Брамса я не люблю, да и Мендельсона, которого исполняли вначале, тоже, и — брр! — терпеть не могу Элгара, который нам еще предстоит.
— Что-что? — вмешался герр Лисеке, услышав ее слова. — «Торжественные и церемониальные марши» вовсе не так уж прекрасны?
— Ах, Маргарет, какая же ты противная! — воскликнула тетушка Джули. — Я тут убеждаю герра Лисеке остаться на марши, а ты сводишь на нет все мои старания. Мне так хочется, чтобы он узнал, каков наш вклад в музыку. Ты не должна приуменьшать значение наших, английских, композиторов, Маргарет.
— Что касается меня, то я слышала эту вещь в Штеттине, — сказала фрейлейн Мозебах. — Дважды. Пожалуй, слишком драматично.
— Фрида, ты презираешь английскую музыку. Даже не спорь! И английское искусство. И английскую литературу, кроме Шекспира. А Шекспир, по-твоему, немец. Ну и очень хорошо, Фрида, ты можешь уйти.
Возлюбленные рассмеялись и переглянулись, а потом не сговариваясь дружно поднялись и сбежали с «Торжественных и церемониальных маршей».
— Нам надобно еще нанести визит на Финсбери-серкус, — сказал герр Лисеке, пробираясь к проходу мимо миссис Мант. Оркестр заиграл Элгара.
— Маргарет… — послышался громкий шепот тетушки Джули. — Маргарет, Маргарет! Фрейлейн Мозебах оставила на кресле свою очаровательную сумочку.
И действительно, на сиденье лежал Фридин ридикюль, а в нем записная книжка, карманный словарь, карта Лондона и деньги.
— Ну вы подумайте! Что мы за семья такая! Фр… Фрида!
— Тише! — прошипели те, кому нравилась музыка.