Андрюха Журавлев шел по Уктусской слободе и внимательно вглядывался в незнакомую улицу. Вдруг увидел, как за невысоким, покосившимся в одном месте забором молодая девушка колет березовые чурки. Навык, видно было, есть. Только вот силенок явно маловато. Топор врубился в крепкую сердцевину дерева да так и остался в ней. Катерина попыталась вытащить топор, но тот не дался.
— Пособить тебе, красавица? — крикнул Андрюха.
Девушка повернулась к нему. Андрюха аж замер на месте, не в силах вымолвить ни слова. Так была красива слобожанка. Катерина тоже застыла, глядя на Андрея. Стоят, смотрят друг на друга, не в силах отвести взгляда. Словно во сне, не отдавая себе отчета, девушка сделала шаг навстречу Андрею, топор выскользнул из рук. Она прошла вперед и открыла калитку. Андрей стоял, как столб:
— Я это… того…
Катерина вдруг, звонко рассмеявшись, пригласила красивого незнакомца:
— Ладно уж, заходи, помощничек!
Андрей, очнувшийся от столбняка и взбодренный ее смехом, тоже начал хохотать. Стояли оба и смеялись, чтобы сгладить неловкость. Наконец Андрюха зашел во двор и огляделся. Хозяйство крепкое, строения не старые, добротно сделанные, но опытный взгляд отметил мелочи, судя по которым мужской руки здесь давненько не хватало. Да вот хоть тот же забор. Андрей подошел к чурбану для колки дров, взялся за топор и легко выдернул его из полена. Затем поставил полено на чурбан и выверенным движением легко расколол его. За ним второе, третье… Катерина смотрела на его работу с явным одобрением и даже одарила восхищенным взглядом. Андрюха в ответ расцвел.
— Как звать тебя, красавица?
— Катериной родители нарекли.
— А что сама дрова колешь, али хозяин где?
— Вот сама и колю. Папка о прошлом годе помер. Болел долго. Осталась я одна.
— А мамка?
— Мамку я не помню, малая была, когда она Богу душу отдала. Папка сказывал, слабая здоровьем была. Отговаривали его на ней жениться, а он сказал: «Сколько ни поживем, а все мое будет». Любил шибко. Так и не женился боле.
— А ты сама? Пошто не замужем? — Андрюха аж замер и дыхание затаил.
— Так за папкой ходила, не до женихов было.
— А теперь? — выдавил он, так и не вдохнув.
— А ты коли, коли давай, раз взялся. Ой, а сколько за работу возьмешь, я и не договорилась.
— А я за так.
— Как это за так?
— А так, за так. И перетакивать не будем. Так?
Катерина рассмеялась и скрылась в доме. Андрюха колол дрова с таким наслаждением, будто всю жизнь мечтал об этом, да не давали. Вдруг Катерина выбежала на крыльцо.
— Ой, забыла спросить, а тебя как величать-то?
— Андрюха я, Журавлев. С Тобольского полку. Меня все Журавель зовут.
— И вправду, Журавель. Только темненький.
Оба опять засмеялись. Андрюха ловко колол дрова и вдруг, остановившись на мгновение, повернулся к Катерине, показывая на баню:
— Хозяюшка, а может, баньку истопишь? Для солдата банька — наипервейшее дело.
— Отчего не истопить такому-то работнику. Чай, мне воды не жалко. Мойся, сколько душе угодно. Ладно, не буду мешать. Пойду баню затоплю да воды натаскаю…
Андрюха проводил ее взглядом, и когда она скрылась из виду, с губ сорвалось восхищенное «эх!»…
Лето 1721 года
К каменному карьеру подъехали четверо верховых. Это был Татищев с двумя офицерами сопровождения и старшим команды солдат, что на двух подводах следовали за ними. Татищев спешился, навстречу ему выбежал карьерный мастер Панфилов.
— Здравствуй, Василий Никитич!
— Здорово, Панфилов!
— Так заждались уже. Одолели нас демидовские, обещали в домны всех покидать. Только на тебя, Никитич, и уповаем. Ты молодцов-то нам ли привез?
— Вам, вам. Пойдем хозяйство твое посмотрим да заодно прикинем, где посты выставлять будем.
Татищев подозвал офицеров, и они с Панфиловым пошли по руднику, определяя, где выставить часовых. Мастер не мог успокоиться.
— Вот спасибо тебе, Василий Никитич. Теперь душа спокойна будет. А то ведь, не поверишь, спали в одежде. Ежели что — спасаться сподручней.
— Ничего, Панфилов, теперь все по-другому будет. Хватит, наворовались! Отныне камень доменный только казна добывать будет. А кому надо — пусть покупают.
— На всех хватит! Главное, чтобы порядок был.
— Точно. Отпускать только по моей бумаге. Ну, Панфилов, оставайтесь с Богом, а мне пора.
— Так хоть за стол бы сел с дороги-то, Василь Никитич! Обижаешь.
— Благодарствуй, Панфилов, в другой раз. Спешу я. На Курьинской пристани демидовские двух моих коломейщиков[4] засекли до смерти. Пора кончать с этим. Ну, бывай. В путь, ребята!
4