Это означало полное отстранение господина Сюрмона. По получении этого письма Кобенцль поменял тон в разговорах с изобретателем, и несмотря на вмешательство бургомистра Хасселаара, лично приехавшего из Амстердама в Брюссель поручиться за своего друга, Кобенцль своего решения не изменил.[224] Более того, по поводу предметов, привезенных господином Сюрмоном из Голландии в залог денег, одолженных госпожой Неттин, Кобенцль выразился так, «что предметы эти не представляют ценности, а в Голландии остались картины, которым он [г-н Сюрмон] придает большое значение, тогда как они большой ценности не представляют».[225] Доказывая тем свою предвзятость, Кобенцль цинично добавил: «Так что мы можем только мечтать о том, чтобы избавиться от него и забрать себе его изобретения за минимальную цену, избежав прочих трат и устранив его от руководства всем проектом».[226]
С этой целью Кобенцль написал «памятку» о произведенных затратах:
Затраты по окрашиванию тканей и на склад — 56 135.
По кожевенному делу — 19 300.
По шляпной фабрике — 5700.
Дом для графа — 13 500.
Прочие затраты — 5300.
Общая сумма в гульденах — 99 935.
Сюда следует добавить отдельный счет для г-на Сюрмона:
Суммы, полученные от г-жи Неттин авансом[227] — 81 720.
Затраты г-на Расса и г-жи Неттин на обустройство графа, а также для его поездок в Турне и пр. — 12 280.
Итого в гульденах — 94 000.
То есть всего около 200 000 гульденов.
Увидев эти (преувеличенные) суммы, Кауниц отказал в поддержке правительства. Тогда Кобенцль предложил, чтобы госпожа Неттин забрала все предприятие целиком. Получив выводы своего канцлера, императрица Мария-Терезия тотчас же приняла и утвердила это предложение. Канцлер писал следующее: «Совершенно очевидно, что такого рода опасные предприятия[228] не отвечают требованиям государства ни по своей природе, ни по требуемому управлению, ни по своей деятельности. Однако, поскольку госпожа Неттин неосторожно заплатила авансом из собственного кармана 200 000 гульденов[229] и она желает забрать себе эти заводы,[230] было бы справедливо, чтобы Ваше Величество ей их передало, заодно поручило правительству предоставить госпоже Неттин всяческие возможности, а также оказать ей помощь, не противоречащую интересами финансов и государства в целом».[231]
Императрица Мария-Терезия тотчас же написала князю Карлу Лотарингскому, генеральному губернатору Нидерландов, следующее: «Мой государственный и дворцовый советник доложил мне о своей переписке с г-ном Кобенцлем о так называемых тайных способах изготовления и производства, якобы имеющихся у некоего господина Сюрмона, а также о мануфактуре, которую господин Кобенцль в соответствии с этим уже открыл в Турне, с разрешения Вашего Высочества… Я разрешаю Вашему Высочеству оказать госпоже Неттин всякую помощь и поддержку, не противоречащую интересам моих финансов и благу моих бельгийских провинций».[232]
Как видно, Кобенцль повел себя искуснейшим образом, и в этом деле Кауниц ему помог: они представили это «выгодное дело» в виде организованного господином Сюрмоном «промышленного» мошенничества.[233] Вследствие этого последнему срочно пришлось покинуть город. Кобенцль писал: «Ожидаю скорого отъезда господина Сюрмона и надеюсь, что госпожа Неттин скоро сможет вернуть себе те суммы, которые она одалживала. Среди тех тайных способов наверняка есть что-то хорошее, как это видно, по крайней мере, в изготовлении шляп и в дублении кожи. К тому же все наши торговцы шелками и льняными тканями считают окрашенные ткани чудесными».[234]
То, как обернулось дело с владевшим секретами изобретателем, может вызвать только недоумение, как возникло оно и у Кауница: «Я не очень хорошо понимаю, что означает фраза из вашего доклада от 2-го числа этого месяца «Ожидаю скорого отъезда господина Сюрмона». Добровольно ли он уезжает, или его наконец выгнали? В первом случае он может увезти с собой не только деньги госпожи Неттин, которую мне искренне жаль, но и те самые замечательные секреты. Во втором случае, надеюсь, что удалось заполучить от него и секрет очистки масел».[235]
На это Кобенцль ответил: «Господина Сюрмона не выгнали. Однако, пока мы ожидали решения Ее Величества о том, заберет ли она мануфактуру или оставит госпоже Неттин, сын последней оставался в Турне и обучался всем тайным приемам господина Сюрмона. Когда от него узнали все, что он знал, и его присутствие более не было необходимым, я написал ему, что получил высочайшие указания о том, что Ее Величество и слышать не желает о каких-либо секретных способах. В то же время молодой Неттин дал ему знать, что его мать оставляет себе мануфактуру для того, чтобы покрыть свои расходы, и что денег она вперед больше не даст. Тогда он решил уехать, сказав, однако, что вернет все суммы в течение следующих нескольких месяцев».[236]
225
Кобенцль Кауницу, 25 июня 1763 г. Барон Гляйхен, увидевший эти картины, был другого мнения (цитир. произв.) С. 122.
227
Эта сумма была дана господину Сюрмону госпожой Неттин сознательно, что подтверждает ее племянник в «Воспоминаниях»: «Он должен был довести до конца обустройство этого предприятия, и сумма была ему авансирована для этой цели». См.: фон Арнет А.Р., цитир. произв.
228
В своем докладе Кауниц излагал следующее мнение: «В самом благоприятном случае, то есть если удалось бы полностью заполнить внешний рынок, данное предприятие было бы несправедливым с точки зрения морали и противоречило бы политике. Несправедливым потому, что оно разорило бы все частные красильни» // Кауниц Марии-Терезии, 21 июля 1763 г
229
Кауниц утверждал, что 94 000 гульденов, заплаченных господину Сюрмону, последний незаслуженно вытребовал у госпожи Неттин, поскольку суммы для возвращения долга зависели-де от проблематичных доходов, что было неправдой: секреты изготовления не были вымышленными, они были реальностью, подкрепленной убедительными результатами, ибо Кобенцль признавался, со слов экспертов, что «окрашенные ткани действительно чудесны» // Кобенцль Кауницу, 21 июля 1763 г.
230
Заводы так и просуществовали лишь на бумаге, как об этом свидетельствуют следующие строчки из письма Кобенцля Кауницу, 2 июля 1763 г.: «Наш изготовитель тесемок и шелков Барбиери, наш изготовитель камлота Франколэ и наш изготовитель тканей Ж. Кинт умоляют нас ускорить открытие красильни». Значит, ничего не было сделано, а памятка была лишь пробным шаром, пущенным в венское правительство, чтобы заставить его принять нужное пайщикам решение.
233
См.: Маруа Ш. Граф Сен-Жермен в Турне — «промышленное» мошенничество в 1763 г. // «Л'Эндепанданс Белж». 1935. 15 января.
235
Кауниц Кобенцлю, 14 августа 1763 г. Эта «тайна» интересовала канцлера больше всех остальных: «Даже если речь идет только об этом, государственная казна могла бы приобрести этот секрет, не нанося большого урона промышленности страны или ее торговле» // Кауниц Марии-Терезии 21 июля 1763 г.
236
М. де Виллермон (цитир. произв. С. 136) пишет, однако, следующее, обвиняя в финансовых махинациях уже самого графа: «Уже прошло два месяца с того дня, как Сен-Жермен уехал в Турне, Кобенцль и вдова Неттин, обеспокоенные его молчанием, прислали к нему молодого Филиппа Кобенцля, ответственного за финансы. После нескольких дней, проведенных в наблюдениях за господином Сюрмоном, он доложил им, что деньги улетучились, а никакого производства не начато. Прежде чем его заказчики успели что-либо еще предпринять, Сен- Жермен исчез». Г. де Фонтоббия (цитир. произв.) С. 19, добавляет: «граф Сен- Жермен уехал с деньгами и не вернулся…»