В полдень мы все сели за стол в качестве гостей графа Орлова. Беседа была чрезвычайно интересной и частично затрагивала военную кампанию на архипелаге, но большей частью касалась полезных открытий. Среди прочего Орлов показал маркграфу кусок негорючего дерева, который, когда к нему подносят огонь, никогда не загорается и не превращается в золу, а набухает, как губка, и затем распадается в тонкий пепел.
После того как стол был убран, Орлов отвел Цароги в соседнюю комнату, где они оставались вдвоем довольно значительное время. Автор, которому случилось стоять у окна, за которым был виден экипаж графа Орлова, заметил, как один из слуг графа открыл дверь кареты и достал из-под сиденья красную кожаную сумку, которую отнес в комнату, где находились граф Орлов и Цароги.
Вскоре после этого мы откланялись. В экипаже на обратном пути Цароги достал из кармана венецианские цехины и машинально начал играть с ними. Имея привычку пристально за ним наблюдать, я могу с уверенностью сказать, что раньше у него денег не было.
Он передал маркграфине от имени графа Орлова красивую серебряную медаль, которая была выбита в память победы в Чесменской баталии. Когда мы вернулись, он впервые показал нам свой патент российского генерала, с большой печатью, и признался маркграфу, что имя Цароги было заимствованным, или анаграмматическим, и что на самом деле он был Ракоци, единственным представителем этого рода и прямым потомком принца-изгнанника, некогда управлявшего Зибенбюргеном времен императора Леопольда.[290]
Все это вместе только увеличило наше любопытство, которое, однако, чуть позже было удовлетворено не очень приятным образом.
В 1775 г. маркграф приехал в Италию в сопровождении автора. В Италии нам стало известно, что последний из рода Ракоци, который проживал там в течение некоторого времени, уже давно скончался, и род этот угас. В Ливорно английский консул сэр Джон Дик сказал нам, что неизвестный был не кто иной, как граф Сен-Жермен, и что именно в Италии он встретился с князем Григорием Орловым и его братом, имея к тому горячее желание.
Из другого источника, не менее достойного доверия, мы узнали, что он родился в Сан-Джермано, маленьком городке в Савое, и что его отец, по имени Ротондо, был сборщиком налогов, но обладал значительным состоянием, позволившим ему дать сыну хорошее образование, которое, однако, настроило его против работы сборщика налогов. В знак протеста он взял себе в качестве имени название города своего отца и сделал себе из него титул граф Сен-Жермен. С того времени он объехал весь мир как авантюрист, живя в Париже и Лондоне под именем Сен-Жермена, в Венеции — графа ди Белламаре, в Пизе — шевалье Шёнинга, в Милане — как шевалье Уэлдон, в Генуе — как Салтыков, и ему должно было быть около 75 лет.
Естественно, маркграфу после таких открытий пришлось выступить против человека, который мистифицировал его по поводу своего происхождения и утаил, стыдясь, многое другое. Вернувшись в 1776 г. из путешествия, маркграф возложил на автора тяжелую обязанность поехать в Швабах, где он должен был поставить этого человека перед лицом всех тех фактов, которые были ими собраны. Автор должен был сказать ему о неудовольствии князя злоупотреблением его добротой и от имени маркграфа потребовать обратно те письма, которые он время от времени ему направлял. Если письма будут возвращены, то ему разрешалось оставаться в Швабахе при условии, что все будет тихо, иначе его документы будут изъяты и он будет изгнан за границы владений маркграфа.
Прибыв в Швабах, автор нашел графа Сен-Жермена, несмотря на обычно хорошее его здоровье и всяческие его снадобья, прикованным к постели возрастом и приступом подагры.
Он выслушал все обвинения абсолютно спокойно и сказал, что иногда он действительно использовал все перечисленные имена, даже имя Салтыкова; но, сказал он, под всеми этими именами он был известен как человек чести. Если бы клеветник обвинил его в некорректных деяниях, он ответил бы немедленно, как только узнал бы, кто и в чем его обвиняет. Он ничего не боялся, потому что не было ничего, что могло бы его дискредитировать. Он заявил с непоколебимой уверенностью, что не сказал маркграфу ни малейшей неправды по поводу своего имени и открыл ему свою настоящую фамилию. Доказательство его рождения было в руках человека, от которого он зависел, и это навлекло на него худшее преследование в его жизни. Это преследование и нападение на него, хотя ему и удалось спастись, помешали ему и воспрепятствовали достойному использованию его обширных знаний. Именно поэтому он искал уединенного места, где бы он мог жить неопознанным и незамеченным. Если бы никто не препятствовал продолжению его работ, то мог наступить момент, когда его труд достиг бы точки, к которой он стремился.
290
Изабель Купер-Оукли также цитировала этот источник, который она дает в сноске как Curiositäten der Literarisch-historischen Vor- und Mitwelt, pp. 285, 286. Weimar, 1818.