Первую комнату, которая, собственно говоря, была всего лишь прихожей, заняли придворные и слуги, сохранившие верность королю в трудную минуту.
Это были принц де Пуа, барон д’Обье, г-н де Сен-Парду, г-н де Гогела́, г-н де Шамийи и г-н Гю.
Король взял себе вторую комнату.
Третья была предложена королеве; это была единственная комната, оклеенная обоями. Войдя в нее, Мария Антуанетта бросилась на кровать и вцепилась зубами в подушку; ею овладело такое отчаяние, рядом с которым страдания колесованного — ничто.
Двое ее детей остались с нею.
Четвертая комната, очень тесная, предназначалась мадам Елизавете, принцессе де Ламбаль и г-же де Турзель, с трудом разместившимся там.
У королевы не было ничего: ни денег (у нее пропали кошелек и часы в толчее у входа в Собрание), ни постельного белья (понятно, она ничего не могла унести из Тюильри).
Она одолжила двадцать пять луидоров у сестры г-жи Кампан и послала за бельем в английское посольство.
Вечером Собрание приказало огласить на парижских улицах при свете факелов принятые днем декреты.
II
ОТ ДЕВЯТИ ЧАСОВ ВЕЧЕРА ДО ПОЛУНОЧИ
Освещенные этими факелами площадь Карусель, улица Сент-Оноре и набережные являли собою печальное зрелище!
Физически бой уже был кончен, но еще продолжал бушевать в сердцах: ненависть и отчаяние оказались долговечнее схватки.
Рассказы современников, а также роялистская легенда пространно и с трогательным сочувствием повествуют — признаться, мы и сами готовы это сделать — об августейших особах, с чьих голов этот страшный день сорвал короны, отмечают мужество, дисциплину, преданность швейцарцев и дворян. Подсчитана каждая капля крови, пролитая защитниками трона; однако никто не считал тела простых людей, слез матерей, сестер, вдов.
Скажем об этом несколько слов.
Для Господа, который в своей высшей мудрости не только допускает, но и направляет земные события, кровь есть кровь, а слезы — это слезы.
Число жертв среди простого народа было гораздо значительнее, чем среди швейцарцев и дворян.
Послушайте, что говорит автор «Истории революции 10 августа», тот же Пельтье, роялист из роялистов:
«День 10 августа обошелся человечеству дорого: почти семьсот солдат, двадцать два офицера, двадцать национальных гвардейцев-роялистов, пятьсот федератов, три командующих войсками национальной гвардии, сорок жандармов, более ста человек из королевской прислуги, двести человек, убитых за грабеж[54]; девять граждан, убитых у Фейянов, г-н де Клермон д’Амбуаз и около трех тысяч простых людей, убитых на площади Карусель, в Тюильрийском саду или на площади Людовика XV; всего — около четырех тысяч шестисот человек!»
И это вполне объяснимо: читатель видел, какие меры предосторожности были приняты для укрепления Тюильри; швейцарцы вели огонь главным образом из-за толстых стен; наступавшим же нечем было отражать удары, кроме собственной груди.
Итак, три с половиной тысячи восставших, не считая двухсот человек, расстрелянных за грабеж, погибли! Можно предположить, что столько же было раненых; историк революции 10 августа говорит лишь о мертвых.
Многие из этих трех с половиной тысяч человек — ну, скажем, половина — были люди женатые, бедные отцы семейства, которых толкнула на борьбу невыносимая нищета; они вооружились тем, что подвернулось под руку, а то и вовсе без оружия бросились в смертный бой, оставив в своих лачугах голодных детей, отчаявшихся жен.
И они нашли смерть: кто на площади Карусель, где сражение начиналось; кто в апартаментах дворца, где оно продолжалось; кто в Тюильрийском саду, где оно завершилось.
С трех часов пополудни до девяти вечера были спешным порядком собраны и свалены на кладбище Мадлен все убитые солдаты в форменной одежде.
Что же до простых людей, то дело обстояло иначе: их тела, сваленные на повозки, свозили к предполагаемому месту жительства погибших; почти все они были из Сент-Антуанского предместья или же из предместья Сен-Марсель.
Там, главным образом на площади Бастилии и на площади Арсенала, на площади Мобер или на площади Пантеона, тела раскладывали рядами.
Всякий раз, когда похоронные дроги, тяжело катившиеся и оставлявшие за собой кровавый след, въезжали в то или в другое предместье, целая толпа матерей, жен, сестер, детей окружала их в смертельной тоске[55]; потом, по мере того как живые узнавали мертвых, раздавались крики, угрозы, рыдания; это были неслыханные и дотоле неизвестные проклятия, поднимавшиеся, подобно стае ночных птиц — вестников несчастья, хлопавших крыльями в темноте и улетавших с жалобными криками в сторону мрачного Тюильрийского дворца. Проклятия, словно стая воронов, реяли над королем, королевой, двором, над окружавшей их австрийской камарильей, над дворянами, помогавшими им советами; одни обещали отомстить, что и произойдет 2 сентября и 21 января; другие хватали пику, саблю, ружье и, опьянев от крови, которую они впивали глазами, возвращались в Париж, чтобы убить… Кого убить? Недобитых швейцарцев, дворян, придворных! Чтобы убить короля, чтобы убить королеву, если только удастся их найти!
54
Мы видели, как эта народная мера наказания вновь была применена по отношению к расхитителям в 1830 и 1848 годах.