— Не забудьте о моей последней воле, сударь, — попросила Андре.
— Если только мне не удастся вас спасти вопреки вашему желанию, сударыня, — пообещал Жильбер, — она будет исполнена.
Еще раз поклонившись Андре, Жильбер удалился.
Дверь захлопнулась за ним с мрачным скрежетом, свойственным тюремным дверям.
XII
ДНЕМ 2 СЕНТЯБРЯ
Случилось то, что и предвидел Дантон: едва заседание объявили открытым, как Тюрио выступил в Собрании с предложением, которое сформулировал накануне министр юстиции; Собрание ничего не поняло; вместо того чтобы проголосовать в девять часов утра, оно стало обсуждать предложение Тюрио, обсуждение затянулось, и голосование прошло лишь в час пополудни.
Было слишком поздно!
Эти четыре часа задержали освобождение Европы на целое столетие.
Тальен оказался проворнее.
Когда ему поручили от имени Коммуны передать приказ министру юстиции явиться в муниципалитет, он написал:
«Господин министр!
По получении настоящего письма Вам надлежит явиться в ратушу».
Вот только он ошибся адресом! Вместо слов «Министру юстиции» написал: «Военному министру».
Ожидали Дантона, а пришел Серван, в смущении спрашивая, чего от него хотят; от него не хотели абсолютно ничего.
Недоразумение скоро разъяснилось, однако время было выиграно.
Мы сказали, что Собрание, вотируя предложение Дантона в час пополудни, опоздало; в самом деле, Коммуна действовала без проволочек и не теряла времени даром.
Чего хотела Коммуна? Бойни и диктатуры.
Вот как она поступила.
Дантон не ошибся: убийц было не так много, как думали.
В ночь с 1 на 2 сентября, пока Жильбер безуспешно пытался спасти Андре, освободив ее из-под стражи в Аббатстве, Марат натравил своих крикунов на клубы и секции; но эти бешеные собаки не произвели на клубы ожидаемого впечатления, а из сорока восьми секций только две — секция Пуассоньер и секция Люксембурга — проголосовали за бойню.
Что же касается диктатуры, то Коммуна отлично понимала, что она может захватить власть от имени трех человек: Марата, Робеспьера, Дантона. Вот почему она приказала Дантону явиться в муниципалитет.
Читателям уже известно, что Дантон предвидел этот шаг; Дантон письма не получил и потому не явился.
Если бы он его получил, если бы из-за ошибки Тальена уведомление отнесли не в военное министерство, а в министерство юстиции, возможно, Дантон не посмел бы оказать неповиновение.
В его отсутствие Коммуне пришлось принимать какое-то иное решение.
Она постановила создать комитет по надзору; правда, он мог быть избран только из членов Коммуны.
Однако необходимо было ввести в этот комитет по убийству — вот его истинное название! — Марата. Но как это сделать? Ведь Марат не был членом Коммуны.
За дело взялся Панис. Через своего бога Робеспьера, через своего шурина Сантера Панис имел влияние на муниципалитет; нетрудно догадаться, что Панис, бывший прокурор, человек лживый и тупой, автор нескольких нелепых стишков, не мог иметь никакого веса сам по себе; однако благодаря близости к Робеспьеру и Сантеру он, как мы сказали, пользовался в муниципалитете таким авторитетом, что ему было поручено выбрать трех человек, из которых будет состоять комитет по надзору.
Панис не решился осуществлять эти необычные полномочия в одиночку.
Он взял в помощники трех своих коллег: Сержана, Дюплена, Журдёя.
Те, со своей стороны, присовокупили еще пятерых: Дефорга, Ланфана, Гёрмёра, Леклерка и Дюрфора.
Подлинный документ содержит четыре подписи: Паниса, Сержана, Дюплена и Журдёя; однако на полях можно найти еще одно имя, весьма неразборчиво начертанное одним из четырех подписавшихся (впрочем, угадывается почерк Паниса).
Это — имя Марата; Марата, не имевшего права состоять в этом комитете, не будучи членом Коммуны[59].
С появлением этого имени убийства стали узаконенными!
Давайте посмотрим, какой страшный и всемогущий размах они приняли.
Мы сказали, что Коммуна поступила совсем не так, как Собрание: она не стала терять времени даром.
В десять часов комитет по надзору был уже избран и отдал свой первый приказ; этот первый приказ имел целью перевести из мэрии, где заседал комитет (мэрия находилась тогда там, где теперь префектура полиции), в Аббатство двадцать четыре пленника. Из этих двадцати четырех человек восемь или девять были священниками, то есть были облачены в рясу, вызывавшую в народе лютую ненависть: священники развязали гражданскую войну в Вандее и на Юге.
59
См. Мишле, единственного историка, осветившего кровавые сентябрьские потемки. См. также в префектуре полиции приводимый нами документ, который наш ученый друг г-н Лаба, архивариус, с удовольствием покажет всем интересующимся, как показал его нам.