Московское радио не передавало ничего утешительного. Не оправдались надежды и некоторые опасения Йенса Паульссона в отношении того, что советские танковые дивизии перейдут в наступление на немецкие оборонительные позиции на севере Норвегии, не оправдались и надежды на то, что немцы в самые первые дни войны узнают, почем фунт лиха. Через две недели после начала военных действий их передовые группы войск продвинулись на шестьсот километров в глубь России.
Узнав об этом, Йенс Паульссон преисполнился горечью. Тяжелые вести с Восточного фронта имели и другое, побочное воздействие на него. Побочное, но крайне важное. Оно как бы разом смело все его былые предубеждения к Советскому Союзу. То, что он подозревал в течение многих лет, кажется, подтверждалось. Но это обстоятельство никакой радости не вызывало. Наоборот, это означало конец всех надежд, окончательную утрату норвежцами свободы. Ни о какой демократии в Норвегии, ни о какой достойной жизни не может быть и речи. Норвежская Рабочая партия, партия Йенса Паульссона, всегда с недоверием относилась к коммунистам, к норвежским в особенности, но и к русским не в меньшей степени. И оказалась права — какая трагедия, что она оказалась права! Йенс Паульссон был бы сейчас несказанно рад, если бы его былые политические убеждения разом рухнули, дав взамен новую надежду.
Проклятое радио, трескучий ящик! Ругаясь и вздыхая, бургомистр выключил приемник.
Сходные горькие мысли тревожили в эти дни и часы многих рьюканцев. И еще один человек сидел с тяжелыми мыслями перед приемником в номере гостиницы «Крокан». Гвидо Хартман не желал победы русским. Но пусть бы Гитлер задохнулся от этого бега по бескрайним русским просторам. Поэтому Хартман с жадностью ловил все сообщения о любых контратаках и успешных маневрах Красной Армии. Словно молитву повторял он про себя заветное желание: «Ну, продержитесь хотя бы еще три месяца, тогда этот обезумевший фюрер ни за что не одержит окончательной победы, он истечет кровью и — придет время — падет под ударами западных держав».
А если они выдержат? Если они втянут Гитлера в долгую войну, что крайне выгодно англичанам, чтобы снова встать на ноги — возможно, с помощью Америки. А если и американцы вступят в войну — что будет с бомбой? Будут ли его гамбургские коллеги и их ученики в Тюрингии настаивать — и насколько убедительно? — чтобы господин Шуман, шеф германского ведомства вооружений, приступил к ее разработке? Удастся ли и впредь Гейзенбергу[5] отделываться маловразумительными отговорками, не предпринимая ничего всерьез? Кто победит в этом перетягивании каната?. Запрет на экспорт чешского урана и постоянные требования увеличить поставки тяжелой воды из Веморка говорят как будто о самом страшном. Счастье еще, что Гитлер и его генералы считают, что победят в любом случае. Счастье еще, что производство такой бомбы обошлось бы в миллиарды, которых нет. Есть кое-какие надежды, что эта молния не сверкнет в руках Гитлера. Однако… однако все может случиться… Что если высокоодаренные, но безответственные ученые сумеют убедить фюрера? Что тогда? Тогда окажется, что Гвидо Хартман им помог.
17
В начале сентября Арне взял на несколько дней отпуск и поехал в Осло. У Олафа Куре, которого он навестил первым, дел было выше головы. Настроение рабочих на станкостроительном заводе Ниланда, на верфях, да что там, на всех крупных предприятиях достигла точки кипения. То и дело звучало горячее слово: «Забастовка!» На окраине, на Гамлебьен, такого подъема не ощущалось. Бьорну и его друзьям пришлось отказаться от попытки отправить Квислинга в вынужденное заграничное путешествие. Охрану партийного лидера фашистов Норвегии взяла на себя немецкая служба безопасности. Бьорн подарил Арне два пистолета — теперь в них нет крайней нужды. Радость Арне была умеренной: он предпочел бы получить их в более подходящий момент.
Восьмого сентября Арне еще раз зашел к своему приятелю Куре. Случилось это перед самым перерывом на завтрак. Едва Олаф поприветствовал его, как зазвонил телефон. Звонили с молокозавода. Фирме Ниланд незачем присылать машину, с сегодняшнего дня по приказу рейхскомиссара выдача молока рабочим прекращена. Олаф положил трубку.
— Молоко выдавать не будут! — сказал он. — Вот увидишь, это станет последней каплей!
Оба они прошли по цехам, где Олаф оповестил всех о новой выходке Тербовена. Это молоко им не дарили, за него вычитались деньги из зарплаты. И что же!.. Меньше чем за десять минут все рабочие собрались в просторном заводском дворе. Олафу Куре не пришлось никого ни в чем убеждать. От каждого цеха выступило по представителю, и все они, не сговариваясь, сказали: «Бастуем!» Все-таки Олаф поставил этот вопрос на голосование. Против не проголосовал никто.