— А мы туристов вообще не катаем, — отрезал он.
— У нас приказ… — повысил голос майор.
— Когда последний из вас выпрыгнет из самолета — приказывать будете вы. И будет действовать приказ, отданный вам. А пока действует тот, что получил я! Возвращаемся на базу.
Самолет был совсем близко от того места, где несколько бодрствовавших мужчин вслушивались в звуки молочно-белой ночи. Горы словно завернули в вату. Однажды им даже показалось, будто они услышали приглушенный шум моторов самолета, но никто не был в этом уверен. Они уже привыкли проделывать этот тяжелый и опасный путь безрезультатно. Вот и на сей раз, пожав плечами, отправились восвояси.
Если верить календарю, сегодня — полнолуние. Последнее полнолуние 1942 года. Скоро в «Норск гидро» сядут за столы, чтобы без всякого веселья встретить наступающий год.
Этой же ночью Тора Хольмсен разорвала на полосы свою ночную рубашку, скрутила из них веревку и повесилась в своей камере на трубе под потолком. После месячного заключения в тюрьме на Викториа-террас она устала от всего, устала от жизни и бесконечных побоев, которыми ее награждали за то, что она якобы не желала сказать, кто помимо Эрлинга Лунде состоял на службе Сикрет интеллидженс сервис. Поначалу она восприняла это как ужасное недоразумение, которое вот-вот прояснится. Никакой Эрлинг не агент, и никуда он, конечно, не бежал. Но он не возвращался, чтобы спасти ее своими показаниями. И господин унтерштурмфюрер не появлялся, а ведь ему-то должно быть известно, в какой беде оказалась несчастная Тора Хольмсен…
Сотрудники главной квартиры СД в Норвегии отлично знали, почему не появляется унтерштурмфюрер Книппинг. Он, расстрелянный, лежал в безымянной могиле километрах в трех от норвежской столицы. Для них партайгеноссе Книппинг был несомненной, пусть и невольной, жертвой, запутавшейся в сетях шпионской пары — Торы Хольмсен и этого негодяя Лунде.
21
Слушать радио снова стало приятно. А то, что это запрещено и мало кому вообще доступно — большинству пришлось свои приемники сдать, — удовольствия не портило. Йенс Паульссон стал постоянным слушателем московского радио. Какой смысл получать самые интересные новости и сообщения из Сталинградского котла через лондонское радио, из вторых рук. А между прочим, похоже на то, что исполнится его политико-стратегическая мечта. На востоке русские колотят немцев, а на севере армии как бы вмерзли в землю. Однако внутренне Йенс Паульссон за эти годы сильно изменился. Красная Армия перестала быть просто фигурой на шахматной доске его желаний, которая делала свои ходы ради его удовольствия. Слишком много этой армии пришлось выстрадать, а теперь она побеждает в сражениях, воспеть которые героическими песнями из «Эдды» — все равно что пропеть детские считалки.
И кто бы мог подумать, что радостные вести придут в эту новогоднюю ночь с востока?
А для обер-лейтенанта никакой радости с востока не пришло, и вообще для торжества не было никаких оснований. Комендант города решился на то, на что права не имел: тоже отыскал в эфире радиостанцию, передачи которой начинались со слов «Говорит Москва!»
Бог свидетель, безрадостные это сообщения, любой, самый удачный застольный тост начнет горчить, когда вспомнишь об этих труднопроизносимых названиях далеких городков и населенных пунктов, которые, если верить московскому радио, русские «освободили от оккупантов». Фриче[7] всегда называл такие бои «ожесточенными оборонительными боями», в результате которых большевики несут чудовищные потери. Как быть? Жизнь здесь, в Рьюкане, вполне сносная, если отвлечься от полярной ночи. Но его направил сюда, чтобы обеспечить производство тяжелой воды. Достаточно ли производится ее сейчас, когда рейх сражается за свое тысячелетнее существование?
Это слова прорицательницы из «Эдды», и поток этот принес азиатов. И никого не спас «Мьёльнир», волшебный молот Тора. «Но мы получим куда более мощный молот, — думал Бурмейстер. — И когда он окажется в руках фюрера, мы сокрушим этот страшный поток».
Сначала Гвидо Хартман счел, что праздничный визит коменданта города всего лишь проявление его сентиментальности. Хочется посидеть при свечах, мысленно воспаряя к приятным воспоминаниям детства, к настроению, навеваемому песенкой «Тихая ночь, святая ночь» — и кажется, нет в мире ни страданий, ни войны, и забываешь, что «час спасения» отнюдь еще не настал.
7