Что значит ностальгия и затаенное страдание десятков тысяч беженцев, которые живут теперь в Митилене и видят каждый день так близко, на другом берегу свою родину, землю своих предков и их могил, покинутую ими в час горестного исхода и навсегда для них запретную…
Словно этой душевной муки не доставало, несчастные живут здесь жизнью полной убожества и тревоги, поскольку вопрос об их обустройстве не решен до сих пор. Тысячи беженцев живут, теснясь у подножья крепости и вдоль старого порта, в квартале, где когда-то жили турки, и жизнь их столь верно копирует жизнь турок, что невольно даже удивляются, видя греческих полицейских вместо турецких или вывеску: «Продается сено», проходя у двери мечети… У старых турецких домов с наполовину разбитыми деревянными решетками и выцветшими красками кишит под открытым небом такая же, как и ранее, восточная жизнь с ее живописностью, яркими красками и тошнотворными запахами. Вся улица в порту занята белыми, голубыми, красными бараками, где самые разные товары выставлены до земли на улице. Здесь нет ни одного магазина, который не представлял бы собой деревянного барака, установленного временно, но предназначенного стоять, по-видимому, вечно, если верна аксиома: «только временное продолжительно»… Парикмахерские, продажа тканей, мужская одежда, парфюмерные и мебельные лавки – все это убогие бараки глубиной в два метра, втиснувшиеся между других бараков – бакалейных лавок с сырами и оставленной мухам треской, оскверняющим воздух своим прогорклым маслом ливером, открытыми овощными лавками с арбузами, словно намеренно рассыпанными по земле, чтобы побольше запылиться, скобяных лавок, звенящих в уши металлическими ударами, одеяльных мастерских, где чинят выпотрошенные грязные одеяла… Добавьте ко всем этим баракам еще бедную пеструю, озабоченно снующую туда-сюда толпу, полуголых и загоревших на солнце гоняющихся друг за другом детишек, отдыхающих перед лавками осликов, старых беженцев, курящих наргиле, сидя, скрестив ноги, под густыми лозами винограда в маленьких кофейнях, ограду которых украшают герань и базилик в жестяных канистрах от бензина, и вы получите представление о восточном характере, который и далее продолжает существовать в турецком квартале Митилены уже и без турок.
Оазисом среди этого живописного убожества Митилены является поэтический квартал вилл и садов. Здесь все красота и спокойствие. Здесь все цивилизация и порядок. Я проехал по всей Греции, но нигде больше не видел такого очарования и такой культуры, как на этой стороне Митилены. Мечта о «городе-саде», которую пытаются осуществить в наше время, здесь стала восхитительной действительностью. Представьте себе Кефисию[99] без ее магазинов и маленьких кафе, Кефисию, расположенную амфитеатром на склоне зеленого холма, каждая вилла в которой белеет среди бесконечных садов и парков и взирает на серо-голубую тусклость моря и каналы небольших островков, от которых непрестанно идет поток свежего воздуха: таков город-сад Митилены. Высокие стены, с которых свисают коврами плющ и вьюнок, высятся вдоль спокойных улиц, скрывая за собой в глубине благоуханные сады. Единственные звуки, которые раздаются среди здешней безмятежности, – смех счастливых детей, иногда – звуки пианино и пение птиц. Все эти виллы и все эти сады соединяются друг с другом как у моря, так и на холмах с пригородами и с маленькими селениями, из которых одно краше другого. Можно подумать, что это – райский уголок больших итальянских озер, поэзия которых состоит вся из нежности и изящества. В некоторых из этих селений, как, например, в Койани, дома располагают деревянными ограждениями на фасаде, напоминающими живописные дома в Стране Басков в Испании. Другие же, собравшиеся вокруг высокой колокольни и спрятавшиеся наполовину среди серебристых масличных рощ и садов, вызывают в памяти селения Южной Италии, например, изящнейший Равелло близ Амальфи…