О, дом госпожи Димитрулы! Мы провели там ночь и утро, но я так и не понял, была ли это гостиница или жилой дом, поскольку ничего из того, что должно быть в гостинице, даже самого примитивного, там не было, тогда как с другой стороны там было множество гостей: три музыканта, прибывшие в Агиасс дать несколько концертов джазовой музыки, несколько митиленцев из другого села, прибывших на поклонение в многочтимую церковь Агиасса, сержант жандармерии и мы. Бельэтаж дома занимали разного рода пернатые и четвероногие клиенты, на антресолях прикорнули две селянки и сама госпожа Димитрула, а на втором этаже, где не было ничего, кроме коридора и одной комнаты, теснились все мы. Чтобы добраться до комнаты, которую уступили моему спутнику и мне, нужно было пройти мимо всего пернатого, четвероногого и двуногого народа, который нашел убежище у госпожи Димитрулы, а утром мы тщетно попросили ведро и емкость с водой для умывания. Нам пришлось ограничиться одним стаканом воды, а вместо умывальника – окном нашей комнаты. Однако ночь в Агиассе была свежа, из окна благоухал базилик, простыни были идеально чистые и пахли горной лавандой, а госпожа Димитрула во враке и с голыми ногами была столь добра и любезна, что я вовсе не пожалел, что «Палас» с Агиассе еще не закончили…
На Спорадах
Десять дней провел я на Спорадах – на Скиафе, острове Пападиамантиса[101], на Скопелосе, родине Нирванаса[102], на Скиросе, где под масличными деревьями, откуда открывается вид на море, похоронен молодой английский поэт Брук[103]…
Десять дней освежался я пассатными ветрами Эгейского моря, убаюкиваемый его рокотом, испытывал качку на моторных лодках, ездил верхом на осликах, проплывал у морских скал, о которые разбивались волны, и у спокойных бухт, более нежных даже, чем женские объятия, поднимался и спускался по живописным улочкам, восхищался закатами солнца с возвышенностей, смотревших в бескрайность небес и вод, лежал на золотых песчаных пляжах, рассматривал райские места – такие, как Кукунариес на Скиафе или Агнонта на Скиросе, красота которых потрясла мою душу, посещал выбеленные монастыри, общался с простыми трудолюбивыми и добрыми людьми и ощущал бескрайний, божественный отдых.
Перед тем, как отправиться на эти маленькие острова, я переживал драму зноя и шума Афин с тревогой войны «у ворот», ad portas. Слухи и новости били меня по голове с доведенной до автоматизма согласованностью, как два кузнеца бьют по раскаленному докрасна железу. Я просыпался и засыпал с кошмаром Данцига[104], каждое утро преподносила мне на завтрак вместе с кофе также дозу нервозности и пессимизма, которая отравляла мне весь день. Я чувствовал себя словно приговоренным к смерти, которая только ждала дня исполнения приговора…
На Спорадах я вдруг оказался на пятьдесят лет назад до нашей эпохи – ее забот и ее «цивилизации». Их небольшие белоснежные «Хоры» живут в медленном спокойном ритме, который был у жизни, когда не было еще радио, автомобилей и самолетов и мир еще не был опустошен Великой Войной. Их контакт с внешним миром ограничен пароходом, который приходит всего раз в неделю, чтобы выгрузить «почтальона», несколько ящиков, одно или двух пассажиров, пачки залежавшихся газет, уже утративших свою актуальность. В другие дни на этих островах «бесплодной линии» царит тишина, вызывающая в памяти то онемение, которое, согласно Гюго, внезапно простиралось в мире:
Эха «войны нервов», проводимой радио и газетами, здесь достаточно и даже с избытком, как в сонете Верлена, помните?
Десять дней, которые я прожил на островах, опоясанных безбрежностью и одиночеством морских горизонтов, не было слышно разговоров о Данциге и Тяньцзине[105], о военных приготовлениях и сосредоточении войск на границах, а в одном их монастырей на Скопелосе я познакомился со старой монахиней, которая даже не знала, что такое «Гитлер»… Женщины на пороге своих беленных домов, крестьяне шедшие на свои участки или возвращавшиеся с них, мещане и бездельники, коротавшие время в кофейнях, торговцы, сидевшие у дверей своих лавок, морями, дремавшие в своих лодках, не имея других забот, кроме простой повседневной жизни, которую делают завтра таким, что оно «не похоже на завтра», как говорит Кавафис.
101
102
104
105