«А, вы едете в Македонию?», сказал он, располагаясь в кресле поудобнее, словно почувствовав себя счастливым из-за того, что не придется ехать туда самому, а затем добавил, словно подводя итог: «Вы очень намучаетесь…»
Итак, эту неизвестную и пренебрегаемую Македонию стоит увидеть, намучившись при этом не более, чем при посещении любого другого места в Греции. Ее следует увидеть даже если бы при этом пришлось намучиться больше.
Эта новая Греция – Греция новая: ее небо, климат, жизнь, пейзажи отличны от Старой Греции, которую она дополняет и продолжает. Конечно же, я имею в виду не географическое продолжение: Македония продолжает Старую Грецию разнообразием, красотой и достопримечательностями. Это уже не Греция археологических памятников и классических воспоминаний, счастливых берегов, бальзамных сосен, сияющих просторных горизонтов, напоенных солнцем пейзажей, сдержанных пластических линий и безводных сухих гор. Это Греция озер, больших пенных водопадов, темных лесов, ленивых илистых рек и тучных лугов; это Греция пастушеская и патриархальная, где по большим дорогам время от времени проходят стада и кочевые караваны куцовлахов, которые являются потомками римских легионеров, и загадочных саракацанов, живущих по своим неписанным законам; это Греция альпийская с суровым климатом зимой и всегда прохладным летом, облаченная в безграничное торжественное молчание, на высоких плоскогорьях которой не видно ничего, кроме черных низких палаток примитивных жилищ и больших орлов, медленно и величественно выписывающих круги в небе; наконец, это Греция плодородных равнин с высокими тополями, с посевами, над которыми, словно тень от облака, проносится ветер, это красные маки и фиолетовый чертополох, копающие землю крестьяне и прохаживающие рядом с ними аисты, присматривая за работой, словно надсмотрщики, поливная вода, старые деревянные мосты, небольшие деревни, из которых поднимается дым, а на минарете застыл, словно последний ходжа, аист, все это составляет непрестанно новые картины мирной живописной сельской жизни, дающие успокоение душе и наполняют глаза радостью…
Эта Греция менее пластичная и более живописная, менее «вечная» и более человечная. Ее свет не возносит душу к той божественной невозмутимости, куда возносит человека средиземноморский греческий свет, но здесь свет более сладостен. Радость, которую дарит мне эта Греция, – не чистая «духовная» радость, которую дает нам пейзаж Аттики, Олимпии или Дельф, но источниковая радость контакта с Землей, возвращения к ее медленному, прадавнему и нерушимому ритму. Эта земля, видевшая наводнения и отливы стольких завоеваний, осталась, как и земля фараонов, столь девственна, столь близка к юности мира, как и страны, оставшиеся на окраинах человеческой истории. Ничто из прошлого не тяготит ее, ничто не оставило на ней своей печати. В ее молчании не слышано, как говорят века. Я видел небольшие византийские церкви XI века, построенные ссыльными придворными, остатки большой Эгнатиевой дороги[111], по которой шли тяжелые римские легионы, могилы македономахов[112] и бойцов еще вчерашних войн, и все это словно пропало, словно было забыто в ее великом сельском молчании и в ее материнском лоне. И, наоборот, то, что в ней создает впечатление длительности в веках, показывает ее более губокий, неизменный характер и олицетворяет ее в вынесенных нами из нее воспоминаниях, – это большие стада быков, лениво освежающихся на берегах Галиакмона, прадавние арбы, которые медленно тащат черные буйволы по дорогам для повозок через большие зеленые равнины, гнезда декоративных аистов, венчающие минареты и колокольни, лай свирепых пастушьих собак по ночам у загадочных огней в жилищах под открытым небом, молчаливые угрюмые крестьяне, пашущие свою тучную землю, пустынные берега ее озер с немногими примитивными плотами, блеяние овец, которые возвращаются в загоны, приклеившиеся, словно ракушки, к слонам гор, и вид странствующих животноводов, которые перемещаются в зависимости от времени года с низких равнин на высокие плоскогорья: это зрелище заставляет вспомнить о людях мадленского геологического периода, у которых не было ни родины, ни законов…
Эту Грецию, которая расширяет наше видение Греции, продолжающейся из средиземноморской на балканскую, сохраняющей в своих селениях характер живописной турецкой изношенности и содержащей в своих недрах славяноязычное население, с которым смешались, словно химические удобрения с почвой в поле, сотни тысяч беженцев, эту Грецию приграничных укреплений, которую мы, жители Старой Греции, продолжаем считать отдаленной «фемой» нашего государства, мы должны познать не только из любопытства, но и из чувства долга и в своих же интересах.
111