После полутора часа пути мы добрались до небольшого пляжа, который пересекают звонкие пенящиеся воды изливающегося в море потока.
Здесь ожидает лодка, которая доставит нас в Хоревто. Она совсем крошечная, как ореховая скорлупа, но море настолько спокойно (золотистая тусклость среди света!), что даже дамы из нашей компании входят в нее без колебания.
Теперь пара маленьких весел ритмически погружается в воду, а когда весла выходят наружу, с них каплет золотой свет. Зеленые тени отражаются в воде на всем протяжении покрытых зеленью склонов. Стаи диких уток то составляют, то снова разрывают геометрические треугольники на светлой пустынности вод. Из пещер среди скал поспешно вылетают, а затем снова возвращаются туда дикие голуби…
Лодочка оставляет позади один за другим пропитанные светом голые пепельно-рыжие мысы. Теперь перед нами белеет несколько выстроившихся на берегу домиков: это Хоревто. Мы мечтаем, что там нас ожидает пасхальное пиршество: красные крашеные яйца, замешанный на гороховой опаре хлеб, пасхальный барашек на вертеле.
Однако в Греции, отправляясь в путь, нельзя быть уверенным ни в чем. Хоревто, где мы намеревались подкрепиться, оказался пустым. Пустым, словно выкошенным смертью. Ни одной двери, ни одного окна не было открыто. Мы приложили ладони ко рту и закричали. Однако, как и Шатобриану, зовущему над развалинами Спарты: «Леонид!», так и нам не откликнулся никто: весь Хоревто отправился танцевать в Загору.
Без крова, без еды, без ездовых животных, которые отвезли бы нас в Загору, в полном одиночестве на берегу, с чемоданами у ног, мы походили на потерпевших кораблекрушение Робинзонов Крузо. Поначалу мы отнеслись к случившемуся с юмором. Кто-то предложил привязать к шесту комбинацию одной из дам наподобие флага, чтобы проплывающие мимо корабли заметили и забрали нас. Кто-то другой предложил собрать оставшиеся у нас сигареты, чтобы каждый курил в течение часа, как поступают со съестными припасами. Еще кто-то предложил отправить одного из нас на охоту, чтобы принести еду для завтрака… Однако шутить постоянно над ситуацией, в которой мы оказались, было просто невозможно. Через час мы погрузились в молчание с угрюмыми физиономиями. Одни улеглись на песке, другие уселись на чемоданах. Мы грустно смотрели на море и, как гласит стих Самена[34]:
Никто не думает эгоистически про дом свой…
В конце концов мы увидели, что к нам приближается какой-то человеческий силуэт.
«Пятница!», воскликнул кто-то, имея в виду историю Робинзона.
Пятница оказался женщиной – женой таможенника Хоревто, которая увидала оказавшуюся в отчаянном положении группу на берегу и пришла, чтобы пригласить нас к себе домой. Она и ее муж, бывшие здесь чужаками, да еще с больным маленьким ребенком, не отправились на праздник в Загору. В их гостеприимном доме мы нашли воду, черный хлеб, пасхальные яйца и что-то очень важное – телефон, по которому смогли позвонить в Загору, чтобы за нами прислали животных. ..
В Загоре мы пробыли день. В этом селении, самом живописном на Пелионе, была гостиница «Филоксения» («Гостеприимство»), владельцем которой был отставной офицер: прежняя профессия наложила на него свой отпечаток. Он держал гостиницу голой и аккуратной, как казарму, муштровал служащих, как новобранцев, на почетном месте в салоне повесил свою пилотку, шпагу и медали, запрещал «строго плевать на пол в коридорах» и «бросать бумаги в (известного вида) раковину», а предоставленная нам еда была настолько непропорционально роскошна и обильна по сравнению с ценой пансиона, что можно было сказать, что этот офицер долго жил на территории, доставшейся после победы, где приобрел привычку к изобилию.
В Загоре взор мой порадовали первые расцветшие крупные розы Пелиона, которыми через месяц благоухают все деревни. Все это селение – сплошной музыкальный отзвук воды. Вода течет отовсюду, вызывая столь бурный рост зелени, что даже стены домов покрываются плющом и мхами. Яблони в цвету образуют здесь на каждом шагу огромные белые букеты. Высоченные тополя шумят в воздухе, их листья – серебряные искры среди света. Ручьи на живописных улочках селения полны цветущих лилий, папоротника и зелени. И всю эту буйную растительность обрамляют снега на вершинах гор и безбрежное Эгейское море…