Свет и спокойствие. Бескрайний внутренний двор монастыря совершенно пуст. Пуст, как пустыня. Его плиты сияют на солнце, а между ними проросла трава. Не видно ни кошки, лениво потягивающейся на свету, ни птицы, рассекающей свет своей быстрой тенью. В центре двора небольшая византийская церковь с ярко-красными стенами и свинцовыми куполами закрыта и спит. У фиала, небольшого восьмиугольного сооружения с белыми колоннами и мраморной чашей посредине, где освящают воду на Богоявление, не слышно ни малейшего журчания текущей воды. Неподвижны и вершины двух высоченных кипарисов, посаженных тысячу лет назад святым Афанасием, основателем монастыря.
И все же в этом всеобщем беспристрастии нет никакой меланхолии. На свинцовые кровли старинных экзартим монастыря время наложило золотую патину; на ветхих деревянных балконах келий, опирающихся помостами о стены и кажущихся голубятнями, видны вазоны с цветами и зеленые фестоны виноградных лоз; с террасы гостевых покоев свисают декоративные фиолетовые грозди сирени. Наполовину выцветшие византийские фрески на фасаде старинной трапезной, где в минувшие века вкушали пищу монахи, составляют букеты живых радостных красок. Ничего не внушает той грусти, исходящей от старых вещей, которые все более разрушаются от времени. И даже каменные гробницы патриархов и епископов былых эпох, находящиеся на краю двора под небольшими арками, даже эти гробницы не порождают мысли о смерти. Спокойствие, обнимавшее все вместе со светом, было тем спокойствием, которое, преодолев смерть, соединяется с вечностью…
Все часы, проведенные нами в Лавре, были само спокойствие и сама тишина. Время от времени мы видели, как какой-нибудь монах выходит посидеть в своей голубятне или медленно 87 и бесшумно проходит по бескрайнему, поросшему травой двору. Однако они словно не замечали нашего присутствия или не обращали на него внимания. Никто не подошел поговорить с нами, спросить нас о мире и жизни. Здесь не было правила, обязывавшего, как в монастырях белых бенедиктинцев, где на всех стенах, на всех дверях, везде большими черными буквами начертан приказ: «Silentio! Молчание»… Здесь, так мне думается, было совершенное безразличие к миру, который покинули много лет назад и с которым прервали всякую связь. Живя в узком кругу прадавних религиозных форм и занимаясь исключительно мирными земными делами, где единственным созерцанием была смена времен года вокруг монастыря, а единственными событиями – смерть старцев, было естественно, что монахи стали чужды жизни прочих людей, их заботам и вопросам. Их мысль, должно быть, обрела сонное, механическое и монотонное движение мула, привязанного к вороту колодца, и все время вращалась вокруг одних и тех же вещей…
Даже предстоятели монастыря, хотя и более думающие, не ощущали, помнится, потребности спросить нас о чем-либо, когда в час нашего приезда провели нас в большой зал гостевых покоев, чтобы угостить приветственными сладостями и кофе. Они уселись с серьезностью римских сенаторов на стоявших в ряд стульях, усадили нас на стульях другого ряда, напротив, и, узнав в соответствии с обыкновением, как мы добрались и сколько времени собираемся провести в их монастыре, умолкли довольно, поглаживая свои патриархальные бороды и изучая нас взглядом, как посетители у врача, ожидающие своей очереди в приемной, изучают пришедших и усевшихся последними…
Мы оставили монахов Лавры пребывать в их расслабленности и молчании вскоре после полудня, после того, как ознакомились с монастырскими реликвиями. Предстоятели с той же торжественностью проводили нас к выходу, и в минуту, когда мы двинулись, многовековой монастырь слегка вышел из сонливости и приветствовал нас праздничным звоном колоколов. Их нежные гармоничные звуки всколыхнули нерушимую атмосферу и замолкли на светлых склонах горы…
Мулы отвезли нас вниз в ту же маленькую средневековую гавань, в которой мы высадились накануне. Там ожидала небольшая моторка, ни дать ни взять ореховая скорлупа, которая должна была отвезти нас в Ватопедский монастырь, находившийся в четырех часах плавания. Капитаном ее был высокий и тощий монах по имени Миаулис[41].
В ответ на наши сомнения относительно того, доберемся ли мы до места назначения на лодочке-развалюхе, Миаулис скорчил обиженную гримасу. Почему же не доберемся? Когда-то Миуалис ездил на ней даже в Фессалонику. Впрочем, все было в порядке. Бензин? Был. Погода? Погода была чудесная. Мотор? Работал отлично…
Мы погрузились в лодку, мотор заработал, и, потрескивая, мы вышли в открытое море.
Там мотор заглох. Мы удивились. Удивился и Миаулис. Он наклонился, осмотрел остановившийся мотор и решил:
41