– Должно быть, зажигание.
– Разве ты не говорил, что мотор в порядке? – спросили мы.
– Конечно же, был в порядке. Но теперь что делать? Это же творение рук человеческих. Починим.
Он нагнулся, вытащил бутылку узо[42], сделал несколько глотков и снова поставил бутылку на место. Затем он засучил рукава, вынул зажигание, поставил новое и крутанул мотор брашпилем. Мотор затрещал, но не завелся. Тогда Миаулис вынул новое зажигание и … поставил старое. Он снова крутанул брашпилем, но на сей раз треска не было. С ангельским терпением Миаулис снова поставил новое зажигание. А затем снова старое.
Эта работа продолжалась около четверти часа. Через четверть часа Миаулис разозлился. Он выругался, сделал жест заклятия мотору, утер пот, умылся и снова простер руку к бутылке с узо.
– Это чтобы не простудиться, – объяснил он. – Вогнал меня в пот дьявол…
И он снова, с тем же терпением и тем же незнанием принялся за исследование мотора, бормоча время от времени:
– Творение рук человеческих… Чего от него ждать!
Среди нас был англичанин, старый летчик и, следовательно, специалист по моторам. Он наблюдал до конца за стараниями злополучного Миаулиса, не вмешиваясь и флегматично куря сигару. Как признался нам англичанин впоследствии, он дожидался того мгновения, когда при одном из нервозных рывков брашпиля длинная борода Миаулиса запутается в нем… Этот англичанин, несомненно, был внуком того, который наблюдал за укротителем львов при всех передвижениях его цирка только ради того, чтобы присутствовать в день, когда один из львов бросится на укротителя и разорвет его…
В конце концов, в какой-то миг мотор заработал. Заработал так же необъяснимо, как и остановился. Больше всех удивился Миаулис. Он повернулся и посмотрел на нас, словно спрашивая: «Что это с ним?.. Снова работает?». Монах сделал вывод, что в дело вмешался дьявол, и, в последний раз послав жест заклятия мотору и плюнув на него, передохнул, сделав еще несколько глотков узо.
Тогда перед нами стали великолепно разворачиваться мысы, бухты, склоны и монастыри на этой стороне Афона. Один за другим монастыри Каракал, Филофей, Ивер, Ставроникита, Пантократор разворачивались у нас перед глазами, одни – на высоте сочно зеленых холмов, другие – на красно-черных скалах побережья и близ песчаных пляжей небольших живописных заливов. Мы видели их средневековые башни, свинцовые купола, бесчисленные балконы келий, высокие крепостные стены – их белую бескрайнюю безмятежность. Они проходили, словно видения, и исчезали за мысами, которые сменяли другие мысы. Отличающиеся друг от друга величиной и архитектурой, монастыри хранили в себе такие же вялые жизни, такие же старинные рукописи, такие же византийские настенные росписи, такую же атмосферу прошлого…
Моторка Миаулиса несколько часов скользила по светлому безмятежному морю. Наконец, миновав занавес последнего мыса, мы увидели, как перед нами открывается большой залив, посреди которого возвышалось множество красных и свинцовых кровель, куполов, башен и крепостных стен: это был Ватопед, самый богатый и самый большой монастырь Святой Горы.
IV
В погруженном в спячку монашеском граде Афона, где традиции тысячелетнего прошлого хранят так же ревностно, как реликвии святых в монастырских ризницах, где в молитвах до сих пор поминают имена византийских императоров Никифора Фоки и Иоанна Цимисхия, и даже само время на старинных монастырских часах византийское[43], Ватопед, большой и богатый Ватопедский монастырь, с его необъятными угодьями, множеством экзартим и передовыми монахами, кажется еретическим или, по крайней мере, опасно либеральным. Ватопед обвиняют в том, что он открыл свои тяжелые врата модернизму, скандальному для места, преданного отречению и аскетизму. Каким именно? Ватопед принял новый календарь, установил электричество и… европейские туалеты, а также – смертный грех! – дважды нарушил старинный устав Афона, утвержденный хрисовулом Константина Мономаха и запрещающий присутствие существ женского пола в монашеском граде, позволив однажды некоей важной госпоже высадиться и подняться до монастырских ворот[44], где ей дали поклониться святым реликвиям, а другой раз – принеся внутрь монастырских стен… кур!
Представляется, что главным образом именно это, второе обстоятельство стало страшной проблемой. Другие монастыри донесли об этом в Министерство иностранных дел, требуя от него дать героическое распоряжение немедленно зарезать всех кур в Ватопеде.
44
Впервые неприступность Святой Горы нарушила в 1346 (или в 1347) году Елена Болгарская, жена Сербского князя Стефана Душана, которой, однако, так и не удалось добраться до сербского Хиландарского монастыря. В 1404 году Монастырь Великой Лавры посетила супруга Иоанна Палеолога.