Из церквей Мистры две остаются действующими до сих пор. Это стоящие под охраной неподвижных кипарисов Митрополичья и Всецарица, но и в них что-то остановилось в прошедшем времени. Во второй из них мы даже встретили двух монашек, двух сестер, словно пришедших к нам из глубины веков. Они уверяли, что происходят ни много, ни мало из знаменитой флорентийской семьи Медичи и в доказательство объяснили, что их греческая фамилия Иатраку является дословным переводом латинского Medicis! Удалившись от мира к средневековой Всецарице, они рассказывали о ее основателе так, будто он только что умер, и сообщили нам о прошлом Мистры множество перепутавшихся между собой и в большинстве своем фантастических сведений. При этом одна из них, более разговорчивая, даже написала соответствующую монографию, полную преимущественно самых ужасных противоречий…
Прогулка по холму привела нас к Деспотикону – дворцу, из которого деспоты Мистры, сыновья и братья византийских императоров, устремлялись отвоевывать Пелопоннес у франкских правителей.
Из всех развалин Мистры этот дворец самый разрушенный. От него не сохранилось ничего, кроме глыб стен и центрального двора, арки которого опирались на изящно изваянные колонны и были украшены настенными росписями.
Если судить по величине развалин и по обломкам украшавшего его мрамора, некогда этот дворец отличался необычайной роскошью. Однако теперь развалины эти столь жалки, что даже представить себе невозможно, каким был дворец, когда здесь проживали прославленные Кантакузины и Палеологи, принесшие в Мистру роскошь и обычаи византийского двора, своих дам в драгоценных шелковых нарядах и с потрясающими ценнейшими украшениями, своих придворных и телохранителей. Наше сказочное путешествие внутри крепостных стен Мистры могло бы закончиться разочарованием, если бы с высоты лежащего в развалинах Деспотикона, словно из орлиного гнезда, нашему взору не открылся вид, напоминающий мечту. Внизу простиралась Мистра с ее крепостными зубчатыми стенами и высокими башнями. Расстояние придавало ее неподвижности и тишине смерти обманчивое впечатление жизни, полной сосредоточенности и ожидания: она словно надзирала за простиравшейся внизу бескрайней равниной, которая искрилась водами и сиянием молодой зелени, словно ожидая увидеть, как издали явится сияющее зрелище закованных в железо всадников с флагами и сверкающими копьями, увидеть и торжественно зазвонить в колокола, если это друзья, или поднять по тревоге стражу, если эти всадники окажутся франкскими рыцарями или венецианскими наемниками…
Но ничего не происходит. Для Мистры все прошло уже много веков назад, и с залитой светом равнины до ее торжественной тишины не поднималось ничего, кроме мирного блеяния овец…
От Фалера до Патр за час…
Те, кто еще не летал на самолете, представляют себе полет как нечто весьма поэтичное. «О, как это прекрасно», восторженно говорят они, «оторваться от мира, скользить в беспредельной безмятежной тишине небесных высот, словно во сне, и пьянеть от ощущения космоса!…» Так представлял себе полет и я. Однако в действительности полет – нечто иное, по крайней мере, в первый раз, в первую четверть часа прежде всего. Прекрасно, конечно же, находиться между небом и морем, видение мира совершенно новое и поэтому привлекает наше любопытство, но есть и кое-что неприятное. Волшебство полета начинается с того момента, когда к нему привыкают…
Покинув Афины ради большой поездки по Пелопоннесу, я совершил полет в Патры на гидроплане «Аэроэкспресса». Это было мое первое воздушное путешествие, и я объявил о нем друзьям и знакомым с некоторой гордостью… естественно, смешной после того, что совершил Линдберг[50]… или даже без этого, однако простительной, поскольку не все люди вверяют себя самолету. В действительности же, прибыв в Фалер, чтобы сесть в аэроплан, я почувствовал прежде всего некое странное волнение, пробежавшее, словно мурашки после онемения, по всему телу. Было утро, сияло солнце, но дул сильный западный ветер. Море волновалось, и гидроплан, на котором мне предстояло отправиться в путь, прыгал на волнах у Фалера, словно ореховая скорлупа. В мысли мои стали приходить картины крушений аэропланов, которые я тщетно старался прогнать. Я даже не думал, что после чтения описаний таких катастроф в памяти моей сохранится столько ужасающих подробностей… С довольно сильной ностальгией я вспоминал все другие средства передвижения – поезда, автомобили, мулов… Однако отступать было уже поздно: я стал бы посмешищем. Впрочем, испытываемый мною страх, не был такого рода, который вызывает оцепенение. Сколь странным это ни покажется, это был некий увлекающий страх, который заставляет человека приблизиться к самому краю пропасти, да еще и наклониться над ней, несмотря на головокружение и благоразумие, заставляющее вернуться обратно…
50