В кабине гидроплана было четыре пассажира. Один был англичанин с флегматичностью людей его страны: этот полет был для него, конечно же, не первым. Он совершенно спокойно уселся в свое кресло, вставил в уши вату, и в момент, когда у нас над головами закрыли с сухим стуком люк кабины, изолируя нас от внешнего мира, он раскрыл иллюстрированный журнал, тогда как я почувствовал, как от этого стука сердце мое внезапно замерло, как тогда, когда над мной закрылся люк подводной лодки и началось погружение… Конечно же, я этого ничем не выказал, оставшись дожидаться дальнейшего в состоянии агонии, которую старался скрыть, насвистывая мелодию собственной композиции: таралара, таралара…
Мелодия утонула в адском шуме пришедшего в движение мотора гидроплана. Вскоре гидроплан заскользил по поверхности моря. «Заскользил» не в прямом смысле слова: он двигался, ударяя по морю обоими своими «поплавками» в манере, напоминающей «русские горы» в луна-парке[51]. Из-за волнения на море взлет оказался затруднительным. Мы видели, как Кастелла[52] движется на нас с головокружительной скоростью, а мы не могли подняться, так что в какой-то момент казалось, будто нам предстоит разбиться о ее пепельно-рыжие скалы. Но тут внезапно удары «поплавков» о поверхность моря прекратились, гидроплан продолжал мчаться по прямой, но чувствовалось, что он стал легче. В течение одной-двух секунд мы поняли, что происходит взлет. Затем, глянув в круглые иллюминаторы кабины, мы увидели, как внизу под нами стремительно удаляются скалы, дома, дороги, люди, смотревшие на нас, запрокинув вверх лица. Мы поднялись в воздух…
Вначале насладиться новизной происходящего мешал непрестанно ударявший по голове оглушительный шум мотора, несмотря на всю вату, которой вы забили себе уши, но прежде всего мешало то странное неприятное чувство, которое вы испытываете всякий раз, когда гидроплан наклоняется то в одну, то в другую сторону или падает в так называемые «воздушные ямы». Это напоминает то чувство, которое испытывают, когда автомобиль спускается на полной скорости по большому крутому повороту асфальтированной дороги. Дыхание прерывается, ощущаешь удар кулаком под дых, руки инстинктивно хватаются спазматически за оба подлокотника кресла в страхе, что гидроплан падает… Страх, который я чувствовал, отражался, словно в зеркале, в других пассажирах: они инстинктивно сжимали зубы, невероятно широко раскрывали глаза, подсознательно делали нервозные движениями руками и ногами… Однако видя, что эти падения и повороты гидроплана повторяются, а то, чего опасались, при этом не происходит, возникшее беспокойство в конце концов подавляют. С этого мгновения полет становится невероятным, неописуемым наслаждением…
Возможно, тот, кому много раз случалось делать воздушные перелеты, в конце концов не будет ощущать уже никакого опьянения, как мой английский попутчик, который не замедлил закрыть свой журнал и уснуть. Я же, совершая свое первое путешествие по воздуху, жил тем счастьем, о котором говорит дю Белле в своем знаменитом стихотворении об Одиссее[53]. Некая фантасмагория очаровывала меня. Созерцание мира, словно с какого-то балкона, возвышающегося над миром, сообщает пьянящее чувство избавления и очаровывает своим своеобразием. Все выглядит так по-другому и в то же время так микроскопически!… Весь Саламин со всем многообразием его холмов, склонов и берегов вмещался в один-единственный взгляд. Пустынные островки были не больше каменных глыб. Подводные рифы казались под поверхностью моря желтыми губками. Пароходы, которые мы видели сверху с их трубами и расширившимися мачтами, похожие на удлиненные плоты, едва выступавшие над поверхностью воды, были какими-то смешными. А парусные лодки казались не больше тех, которые дети оставляют в водоемах парков… На море было волнение из-за сильного ветра, который дул, создавая на нашем пути ощутимое сопротивление, но с нашей высоты серо-голубой цвет моря и пена на волнах делали его похожим на большой голубой ковер с разбросанными по его поверхности клочьями белой ваты…
53