Я побывал в большинстве греческих монастырей – от недоступных монастырей Аркадии до самых величественных монастырей Святой Горы, однако нигде пейзаж не произвел на меня столь сильного впечатления. Исполинская скала, словно разрезанная ножом, сжимающая своей пепельно-рыжей массой монастырь Мега Спилео, в расселинах которой обитают дикие голуби, вместо того, чтобы подавлять душу человеческую, возвышает ее своим титаническим усилием до голубого неба, к которому прикасается своей вершиной. Впрочем, свежая зелень платанов и других деревьев, буйно разросшихся у основания скалы, смягчает ее дикость и придает ее мощи нечто защитное и снисходительное, тогда как нежная легенда о маленькой пастушке Евфросинии, которая была царского рода и обнаружила в Большой Пещере икону Богородицы, написанную «рукой Евангелиста Луки», расцветает словно дикий цветок в расселине скалы…
Архитектура монастыря невыдержанная и необычайно живописная. Часть его вместе с церковью вклинилась в пещеру. Глубокое арочное перекрытие, мощенное плитами и холодное, ведет к покрытому настенными росписями сводчатому переходу, за которым находится крошечная церковь, которая, будучи позолочена и вместе с тем почерневшая от времени, сама напоминает старинную икону. В темноте ее неопределенно сияют серебряные и золотые оклады икон и иконостаса и таинственно светятся небольшие цветные лампады. Мы посетили ее во время вечерней молитвы и иератические силуэты монахов, прямые и неподвижные у стен, казались в совсем тусклом свете фресками святых.
Из прихожей два перехода грубой отделки и несколько совсем утлых ступеней ведут в экзартимы монастыря, где все освещено тусклым светом и пахнет плесенью. Этот монастырь, бывший некогда самым богатым греческим монастырем и располагавший подворьями и недвижимостью вплоть до Смирны и Константинополя, теперь пребывает в упадке, а число монахов здесь весьма ограничено. Указывав на две огромные винные бочки с названиями «Стамата» («Остановись») и «Ангелис», которые вмещают пятнадцать тысяч ока, монах, бывший нашим проводником, сказал с грустью, что вот уже несколько лет они пусты.
У меня, конечно же, не было причин разделять с ним грусть. Наоборот: в пришедших в упадок монастырях я усматриваю своего рода поэзию и красоту, которых не было бы, если бы они были модернизированными и густонаселенными. Упадок и заброшенность соответствуют внемирской атмосфере и аскетической евангеличности, которые стремятся встретить в них.
Поэзия Мега Спилео насыщена, как аромат, особенно в вечерние часы, когда темнота гасит живые и неприглядные краски его келий и облекает своей таинственностью. Тогда кажется, будто несколько тусклых огоньков в кельях выходят из огромной черной тени крутой скалы, к которой прильнул монастырь, и возникает ощущение, будто ты пребываешь где-то на внемирском Тибете или в воображаемой Фиваиде, где в вечной ночи живут таинственные аскетические создания. Огни зажигаются, гаснут или движутся в переходах, и при этом не слышно ни малейшего шума жизни, ни малейшего человеческого силуэта. Кажется, будто дыханием большого монастыря в ночи стали звучная вода, текущая из его скалы, и шум ветра в ущелье. Тщетно напрягать слух, чтобы услышать хоть что-то без характера вечности и таинственности. Только совы перекликаются между собой во тьме пронзительными траурными криками, словно стражи внемирской пустыни и таинственных, как их представляют себе, аскетов, до которых не доходят звуки из мира людей.
Что привлекает и что вызывает отвращение в Калаврите
Облик Калавриты – незначительность и отсталость. Можно было бы опасаться, что Калаврита разочарует и вгонит в уныние, если бы именно этот облик не пробуждал противоположного любопытства. В своем настоящем состоянии – с узкой дорогой, у которой мелкие лавочки выбрасывают у входа дешевые, сильно пахнущими товары, с совсем немногими домами, большинство из которых располагает выступающими наружу деревянными надстройками, опирающимися балками о стены, напоминая восточные сооружения с деревянными решетками, с сухим руслом и убогим видом, отрешенная от окружающих ее высоких гор Калаврита позволяет довольно легко перейти в то время, когда именно она дала знак к началу Революции. И, действительно, с тех пор изменилось крайне мало чего. Я вышел у гостиницы, построенной на месте турецкой мечети у большого платана, где, согласно преданию, вешали осужденных христиан. Крепостной конак[62] турецкого аги, осада которого стала официально первым вооруженным выступлением греков в начале Революции, сохранился до сих пор, хотя и в разрушенном состоянии, на расстоянии ста метров отсюда. «Отсюда наши двинулись и окружили его», сказал мне старый калавритиец, указывая на холмик. Это первое действие нашей освободительной борьбы при рассмотрении на месте выглядит, возможно, менее значительным, однако более живым и поэтому более волнующим… Вот дорога для мулов, ведущая к седловине горы Хелма с покрытыми снегом вершинами и темной из-за еловых лесов. По ней ехали местные старейшины во главе с Заимисом из Керпины и Лондосом из Востицы, отправившиеся с немногими спутниками в Триполицу[63], куда их вызвал паша якобы для того, чтобы договориться и успокоить разыгравшиеся страсти в этих землях. Можно представить их себе верхом на мулах в фустанеллах, складки которых лежат поверх ворсистых покрытий седел. Они двигались медленно, разговаривая под монотонный звон колокольчиков мулов. Во мнениях они разошлись. Заимис говорил, что ехать к паше не следует, догадываясь о его недобрых намерениях, тогда как другие верили, что эта встреча может привести к какому-то согласию… В дороге люди Заимисаубили турецкого вестового и захватили письма паши Триполицы к аге Калавриты. Их прочтение показало правоту Заимиса, и старейшины, возвратившись обратно, направились в монастырь Святой Лавры в часе пути от Калавриты, чтобы поразмыслить там о дальнейших действиях. В итоге этого совещания и подняли стяг восстания. Восставшие, которые осадили конак аги Калавриты и вынудили его сдаться вместе с незначительной охраной, прибыли с этого совещания в Святой Лавре…
63