«На пять! На пять!»
Это игрок, который слышит внутри себя голоса, словно Жанна Д’Арк, игрок, который не играет по «системе», а повинуется «вдохновению» – вдохновению, которое в последний миг велит ему поставить на пять. Естественно, шарик падает на 21 или на 36…
Мужья, посмеявшиеся в лицо своим женам, которые требовали от них клятвы не играть, продолжают в течение четверти часа ухмыляться с чувством презрительного превосходства и жалеть игроков. Они задаются вопросом, как можно потерять над собой контроль и играть так вслепую, меняя то и дело банкноты в тысячу драхм на цветные фишки, которые столь тщательно «садят словно салат», а через мгновение крупье сметает их, словно садовник вырванные с корнем сорняки на газоне… Они говорят себе, что если бы они играли, то ограничились бы только одной банкнотой в пятьсот драхм и играли бы не более пяти минут, а затем ушли бы с этим небольшим проигрышем или выигрышем. Это единственно разумно, говорят они себе, рискнуть пятьюстами драхмами и, проиграв их или выиграв тысячу, уйти. И правда: почему бы не произвести такой опыт: сыграть на пятьсот драхм так вот, стоя, и сразу же уйти? Пятисотка, велика важность…
И вот сложенную пополам купюру в пятьсот драхм извлекают из портмоне…
Вы, конечно же, не ожидаете – не так ли? – чтобы я продолжил рассказ. Продолжение вы знаете или же догадываетесь, каково оно…
Первые дни осени, меланхолические дни! И еще более меланхолические в уже почти опустевшем Лутраки, где дует злой ветер Казино и не видно никого, кроме игроков, которые приезжают вечером в закрытом автомобиле и уезжают утром в пальто с поднятым воротником, с холодным лицом, посрамленные и с чувством отвращения, словно выходя из грязного дома терпимости…
Паломничество в Месолонги
Весенним утром Патрасский залив похож на больше безмятежное озеро. Поверхность вод нежно-голубого цвета сияет, как хрусталь. Там, куда падают лучи утреннего солнца, играют несметные золотые блики. У берегов материковой Греции, еще окутанных пепельно-голубой дымкой, тени образуют на воде зеленые отображения. Несколько белых парусов застыли на водном горизонте. Благодаря спускающейся на залив с далеких вершин свежести все еще покрытых снегом гор, дыхание становится наслаждением. Передо мной выделяется в небе огромный конус с прорезями света и теней, напоминающий Гибралтар. Это суровая гора Варасовы. Туда и направляется небольшой кораблик, везущий наев Месолонги…
Через час пути из Патр мы прибываем в Крионери – античную Каллирою.
Это название[66] словно указывает, что предстоит увидеть места обильные растительностью, идиллические и приятные, а вышло все наоборот: голое и скорбное побережье, на которое давит гигантская каменная крутая масса Варасовы. Ветры в этих местах дуют часто и сильно, поэтому спуск на берег зачастую опасен. И тем не менее именно это пустынное и бесплодное место выбрали в качестве «главы железных дорог Северной Греции»!
Небольшой поезд, тот самый, который открыл линию в годы Трикуписа[67], катится, сотрясаясь, по засушливой местности, единственную растительность на которой составляют редкие кустарники да заросли на серебрящихся на солнце болотах. Деревня Эвинохори задерживает на минуту мой взгляд на своих хижинах, построенных целиком из почерневшей на солнце соломы. Затем появляется Фидарис – широкое русло с белыми камешками, по которому ползут несколько лент зелено-голубой воды. Затем – ничего больше, кроме беспредельного пространства неглубокой мутной и неподвижной воды, наполняющей душу меланхолией, но вместе с тем странным очарованием. Это – лиман Месолонги, который воспел Паламас[68]…
Этот лиман – водная поверхность площадью в шестьдесят пять квадратных километров, производящая впечатление полного запустения. Кажется, будто воды какого-то доисторического потопа покрыли низкие равнины и с тех пор забывают отступить.
Среди этого затопления проступают кое-где крошечными островками одинокие стоящие на сваях плетенные из соломы хижины, ряды плотин, поставленных рыбаками, чтобы закрыть рыбу, и автотрасса длиной в пять километров, оканчивающая странным образом у открытого моря.
66
68