Описывая свои впечатления о Греции, Жак де Лакретель[79] говорит о франкских крепостях с каким-то пренебрежением, не находя никакой связи между ними и греческой землей, и слегка иронизирует над Морисом Барресом, желавшим вывести из забвенья и возвеличить воспоминания о латинском господстве в Греции. У меня же эти ненужные и разрушенные крепости вызывают чувство глубокого волнения. Возможно, именно потому, что они чужие под светлым небом моей родины. Кроме запустения, произведенного вокруг них временем, я чувствую в них горькую печаль изгнания. Вместо того, чтобы возвышаться на крутых скалах с вызывающей дерзостью, они, как мне кажется, вглядываются в горизонт в тревожной надежде увидеть там или рыцаря в стальных доспехах, или красный латинский парус, который напомнит им о прошлом и об их происхождении. Но ничего нет! Только вороны скорбно каркают над зубчатыми стенами крепости, да отвратительные пауки все более оплетают своими липкими сетями тишину, наполняющую их арки. Всадники, которых ожидают опустевшие крепости в вечном своем изгнании, покоятся в могилах с мечом в руках под немыми небесами в странах Севера, из которых они прибыли…
В счастливой Мессении
Когда я был маленьким, мне часто случалось слышать, как в аркадском городке, откуда я родом, девочки из народа пели песню о Каламате:
Эту песню они пели, возвращаясь вечером из садов, пели за вышивкой у окна с цветами базилика и гвоздиками, и воображение мое рисовало Каламату как один из тех сказочных городов, которые странствующие путешественники видят на вершине высокой горы, видят как город, вырисовывающийся вдали на горизонте в некоем небесном апофеозе, как фантасмагорию с башнями и колокольнями, некую Каламату как один из больших городов на чужбине, где жизнь одаривает всех своими милостями, видели как корзину с плодами, где все замечательно и прекрасно. В этот город, из которого обручившиеся женихи привозили своим милым яркие шелковые платки, как часто мечтала отправиться моя детская душа, покинув наш маленький городок, угнетаемый тенью ненавистного здания – школы!…
Об этом вспоминал я с улыбкой, которую пытался сделать иронической, но которой удалось выразить только волнение, когда я приближался к реальной Каламате. «Какая она?», спрашивал я себя. «В какой одежде – нищенки или самое большее безрадостной мещанки – увижу я царственный город моих детских мечтаний, облаченный в моем воображении в шелка красоты и в бархат блистательности?»
Естественно, я увидел не город моего детского воображения, нет! И все же Каламата вовсе не разочаровала меня. Из всех греческих провинциальных городов этот город – самый симпатичный и понравившийся мне более всех остальных. Это не обычный невыразительный город, как прочие, но ухоженный, приятный и живописный. Совсем старое ландо, остаток доисторической эпохи, доставившее меня с набережной в гостиницу «Белый Дом», выбрало самый продолжительный маршрут. Не думаю, что кучер сделал это, чтобы взыскать с меня большую плату: должно быть, у него была романтическая душа, а также настроение проехаться, потому что улицы, по которым он ехал, были улицами для прогулок: дома там зачастую были изящные и имели счастливый вид вилл: они либо скрывались в садах, либо были украшены цветущими двориками с вьюнком. Поскольку было еще утро, в пути мы вдыхали в себя воздух зелени и благоухания.