Обогнув Малею, мы отправились в обратный путь. Солнце зашло, и долгие летние сумерки повисли над безмятежными водами и тусклыми горными грядами Лаконии. Мы плывем к Монемвасии[81]. Граммофон на палубе смешным, как у чревовещателя, голосом нарушает великую безмятежность ночи…
С детства в моем воображении появлялся образ Монемвасии, полный живости и наивности. Ее название встретилось мне впервые, когда я листал страницы старой книги, под рисунком, где она была изображена так, как это делали средневековые картографы, рисовавшие большие города. Я видел огромную голую крутую скалу с вклинившимся в один из ее склонов небольшим городом, окруженным крепостными стенами с зубцами и башнями. Вокруг скалы простиралось безпредельное море, представленное на рисунке небольшими извилинами, одинаковыми и параллельными друг другу. Скалу соединял с материком мост. С тех пор я представлял себе Монемвасию как византийский Гибралтар, переживший свою эпоху, как и Афон. Конечно же, я не видел ее с воинами и не воображал, что ворота ее охраняют стражники и защищают подъемные мосты, но верил, что Монемвасия закреплена в вечности смерти в одно из существенных мгновений ее былой жизни.
Мне представился редкий случай увидеть ее ночью в бледном свете луны, и произведенное ей впечатление было еще более глубоким, чем то, которого я ожидал. Когда корабль приближался к исполинской скале, которая поднималась, темная и крутая, среди серебряного моря, словно внемирская башня, несшая дозор за ночными горизонтами, а по склону ее, спускался к мою небольшой город, белоснежный и тусклый, как надгробные мраморы, окруженный темным поясом крепостных стен, которые словно не давали спуститься и пропасть в водах. Только Рагуза, этот латинский диамант, втиснутый в перстень далматинской скалы, только белая и внемирская Рагуза вызвала у меня когда-то такое волнение. Смотря на нее, я вспомнил народное двустишие, ставшее песней:
Она и вправду была как цветок, как холодная и тусклая белая камелия, маленький город в тени своих высоких стен, сжавшийся под луной и пропитанный ее смертельным светом. Лежа на палубе, я смотрел на него как на некое видение, такое воздушное и невероятное, что я даже не удивился бы, если бы оно вдруг исчезло с глаз моих…
Со стороны материка исполинская скала Монемвасии кажется пустынной. У подножья ее есть только маленькая гостиница, в которой мы и остановились. Однако если пойти по высеченной в скале дороге, вскоре на ее повороте появятся ворота крепости и меандры крепостных стен, которые поднимаются к самой вершине скалы, венчая ее. Несмотря на то, что кое-где эти стены разрушены, они до сих пор хранят выражение мощи. Господствуя над морем, следуя всем вогнутостям и выпуклостям скалы, окружая кругами лабиринта высоченную вершину, напоминающую огромный киль корабля, они продолжают придавать Монемвасии воинственный характер, исключительно волнующий в окружающей ее смертельной тишине.
Пройдя по длинному низкому сводчатому входу, на метопе которого начертан византийский крест с буквами ΙΣ ΧΣ NΙ КА[82], в Монемвасию входят словно во двор монастыря. Нынешняя Монемвасия – небольшой поселок с населением всего в триста душ, расположенный в тени скалы, занимает площадь столь ограниченную, что напоминает в еще меньшем масштабе город Сплит в Далмации, замкнутый полностью в крепостном дворце Диоклетиана: это словно паразитическое растение на краю скалы. Немногочисленные дома прильнули друг к другу, а улицы настолько тесны, что них с трудом могут разминуться два человека.
В своем нынешнем состоянии Монемвасия совершенно не изменила души прошлого. Наоборот: ее незначительность и убогость только подчеркивают величие больших бесполезных крепостных стен, которые продолжают опоясывать призрак старинной Монемвасии, где, как гласит византийский хрисовул, было «и множество жителей, и обилие богатства, и благородство города, и упражнение в ремеслах, и обилие торговли», а сегодня есть только прах и пустота. Из-за своих немногочисленных бедных жителей, из которых почти все башмачники, и из-за своих домиков, которые не высовываются за пределы старых городских стен, город кажется принадлежащим не нашему времени, а византийской Монемвасией на ее последней стадии упадка.
81