Представляется, что прогресс продолжался и после присоединения острова к Греции. Это были прекрасные дни энтузиазма и великих планов. Г-н Папандреу, тогда Генеральный Администратор Хиоса, планировал украсить Хору памятниками, парками, статуями, величественными проспектами для прогулок, площадями и фонтанами, которые должны были создать греческие мастера, оставив тем самым печать «новогреческой культуры» на освобожденном острове. Однако г-н Папандреу вскоре покинул остров per maggiori destini, так что из всех этих проектов получила осуществление только статуя Канариса[95] работы Томброса, которая, стоя посреди чахоточного парка, словно выражает удивление в связи с бараками беженцев, установленными вместо великих памятников, проспектов и т.п., которые должны были составить ей компанию…
При греческом управлении Хора, вместо того, чтобы переживать новый прогресс, приходила в упадок и увядала… Европейская война со всеми ее последствиями – экономическим кризисом, малоазийской катастрофой, упадком мореплавания, нанесла Хиосу такой удар и потрясла его так сильно, как некогда землетрясения. Российский рынок, потреблявший некогда большую часть его цитрусовых, закрылся, корабли хиосских судовладельцев бросили якорь в стоячих водах бездействия, десятки тысяч беженцев скопилось на острове, увеличив число не земледельцев, а мелких лавочников и мелких ремесленников, обострив тем самым экономический кризис на острове.
Таким образом, Хора на Хиосе, та самая Хора, которую путешественник Чандлер сравнивал в 1764 году с «крошечной Генуей», а Шатобриан восхищался ей как сказочным городом, представляет собой картину былого величия, ромейского провинциализма и турецкой экзотики. Только одна ее улица со стоящими то тут, то там генуэзскими и венецианскими домами обладает чем-то характерным, смутно напоминающим Рыцарский Родос. Весь прочий город с банками, магазинами, офисами и жилыми домами безликий, дурного вкуса, выдержан в общих тонах всех новогреческих провинциальных городов. К этой новогреческой незначительности прильнуло еще, словно ракушка, злополучие беженцев. Центральная площадь, которую я ранее знавал спокойной и прекрасной, с большими платанами, мечетью и изящным фонтаном, сегодня кишит автомобилями, разбитыми автобусами и мелкими ремесленниками. Бараки выстроены с беспорядочностью новобранцев, товары самых разных видов разложены вперемешку друг с другом на земле: скобяные товары и арбузы, американские ткани и тресковая икра.
Но где беженцы, действительно, теснятся вперемешку друг с другом, словно вещи на таможенном складе, так это в крепости, простершей к одному из портовых пирсов свои разрушенные стены и выпотрошенные бастионы. Мне не приходилось видеть другой крепости в столь жалком состоянии. В былые времена, когда ее построил генуэзский кондотьер Цаккариа, это была одна из самых знаменитых и мощных крепостей Востока. Огромных размеров, с высокими зубцами, батареями, башнями, дозорными банями и подземными ходами, она вмещала в себя не только гарнизон из нескольких тысяч воинов, но также целый город генуэзских дворян и авантюристов – Джустиниани, Бургези, Кастелли, Гримальди… Их дома в стиле и с изяществом домов Кватроченто располагали гербами, высеченными на массивных воротах, и существовали еще в те годы, когда остров посетил Турнефор.
Землетрясения 1881 года нанесли исполинской крепости смертельный удар, однако она продолжала и далее держать в поясе обрушившихся стен турецкий квартал с лабиринтом улочек, кое-как отремонтированными домами с деревянными решетками и фонтаном, напоминавшим фиал водосвятия на Святой Горе, а также небольшое кладбище, на котором находилась могила грозного адмирала Кара-Али, устроившего резню на Хиосе и нашедшего свою смерть от мстительного факела Канариса. После освобождения Хиоса поверженная на колени и уже бесполезная крепость, избавленная от всего своего турецкого населения, рушащаяся со всех сторон, клонилась к гибели. Я успел увидеть ту торжественную и прекрасную минуту, когда ее покидали в вечности смерти. В продырявленном панцире своих стен, опоясанная широким и ненужным поясом рва, лежала она, огромная и совершенно одинокая, под голубым небом, словно закованный в железо воитель на уже опустевшем поле битвы. Ее вековая душа постепенно оставляла крепость, а равнодушное море, ударявшееся в основание ее стен, убаюкивало своим рокотом его медленную агонию. Это была прекрасная смерть, достойная некогда гордой крепости.
95