Ничего подобного.
Мистер Ф. закрыл книгу. По своей природе он не был стратегом. Но он знал, что только что прочитал. Понимал, кем он был в этой игре и кто его контролировал. Он также знал, каким образом он и Омега были связаны.
И, значит, понимал, что должен был сделать.
Ему нужно собрать всех убийц здесь, в Колдвелле. И они должны найти этого Брата из прошлой ночи.
Это — единственный способ, другого ему не дано. Кроме того, согласно книге, это было предопределено.
***
Собор Святого Патрика являл собой величие католицизма, подумал Бутч, сидя на скамье на галерке, как он с детства называл последние ряды. Собор был центром веры для Колдвелла и многих близлежащих городов, и каменное здание должным образом справлялось с такой ответственностью. С витражами и арками в стиле Нотр-Дама, и вместимостью купольной арены НФЛ[50]; именно сюда ему нравилось ходить на богослужения, исповедоваться и просто наслаждаться такими моментами, сидеть, сложив руки на коленях, и смотреть на большой мраморный алтарь и статую распятого Иисуса.
Очень важно чувствовать себя маленьким и незначительным, когда обращаешься к Богу.
Сделав глубокий вдох, Бутч почувствовал запах ладана и очистителя с ароматом лимона. И слабеющий запах одеколонов, духов и кондиционеров для белья всех тех, кто покинул полуночную службу, закончившуюся примерно сорок пять минут назад.
Ему тоже стоило собираться. Несмотря на требование Ви о его изоляции, Бутчу разрешили выйти сегодня вечером на дежурство. Ему разрешили искать лессеров, и он хотел быть в районе, если кто-нибудь из Братьев или солдат наткнется на нежить. Всякий раз, когда он вдыхал одного из этих сукиных сынов, они на шаг приближались к победе…
Бутч, поморщившись, сосредоточился на удрученном лице Иисуса.
«Прости», — прошептал он своему Господу и Спасителю.
Запрещено ругаться в церкви. Даже в своих мыслях.
Он сделал глубокий вдох и протяжно, медленно выпустил воздух. Мысленно представляя, как встает. Идет по центральному проходу. Выходит в притвор. Затем в ночь. Садится в «R8» на стоянке.
Направляется в центр города и…
Скрип скамьи отвлек его внимание, и он даже слегка дернулся, поняв, что больше не одинок. Монахиня присоединилась к нему, заняв место в трех футах. Забавно, он не заметил, как она вошла.
— Простите меня, сестра. Хотите, чтобы я ушел?
Монахиня опустила голову, капюшон ее одеяния упал вперед, так что он не мог рассмотреть ее лица.
— Нет, сын мой. Оставайся так долго, как пожелаешь.
Ее голос был мягким и нежным, и Бутч закрыл глаза, позволяя покою этого места, своей веры, этой женщины, что отдала свою жизнь во служение церкви и Богу, окутать его. Сейчас он очищался от всех тревог — нечто похожее делал для него Вишес.
Он также наполнялся силой.
Это вселяло в него веру в то, что он может справиться с грядущим. Этой ночью. Завтра вечером. До самого конца.
— О чем ты молишься, сын мой? — спросила монахиня из-под капюшона.
— О покое, — Бутч поднял веки и уставился на алтарь, обтянутый красным бархатом. — Я молюсь о покое. Для моих друзей и моей семьи.
— Ты говоришь это с тяжестью на сердце.
— Он достанется нелегко, и многое зависит от меня одного. Но иного я не желаю.
— Что у тебя на совести?
— Моя совесть чиста.
— Чистое сердце — это благословение. Ведь тогда нет необходимости так сильно задерживаться здесь после службы.
Бутч улыбнулся.
— Сестра, Вы правы.
— Так поговори со мной.
— Вы из Италии? — Он поднял взгляд, понимая, что хочет видеть ее лицо. — Судя по акценту.
— Я много где бывала.
— Я из Саути. Бостон. Если вы не различили мой акцент. — Он снова выдохнул. — Не знаю, совесть ли меня тяготит. Скорее тот факт, что я не могу повлиять на результат.
— Никто не может. Поэтому так важна наша вера. Ты веришь, на самом деле веришь?
Бутч достал свой золотой крестик из-под рубашки.
— Я действительно верю.
— Тогда ты никогда не будешь одинок. Где бы ты ни был.
— Вы правы, Сестра. — Он снова улыбнулся. — И у меня есть мои братья.
— Ты из большой семьи?
— О, да. — Он подумал о Вишесе. — И я не смогу сделать то… что должен… без них.
— Так ты волнуешься о них?
— Конечно. — Бутч потер крест, согревая чистое золото теплом своей смертной оболочки. — За моего соседа по комнате, в частности. Я просто не смогу без него. Он… ну, это трудно объяснить. Но без него я не смогу продолжать делать свое дело, и это не преувеличение. Он — неотъемлемая часть меня. Моей жизни.