– Привет, Гретхен-конфеткин! – сказал парень, и Гретхен принялась лихорадочно соображать, как же его зовут. Наверное, Олаф, решила она, – так, кажется, обращались к нему «типажи» на дне рождения у Габриэлы.
– Привет, Олаф! – ответила она.
– Не, Олаф – это бритый, – рассмеялся хохлатый. – А я Хинцель.
Он протянул руку к яблоку. Гретхен не стала жадничать, и Хинцель с хрустом откусил кусок.
– Ой, черт! – застонал он, хватаясь за щеку с бабочкой. – Зубы, чтоб их! – пробормотал он и вернул яблоко. Гретхен с некоторой тревогой посмотрела на место укуса. Там виднелись бурые следы крови.
– Пародонтоз! – поставила диагноз Гретхен. – Нужно срочно лечить, иначе все зубы выпадут!
Хинцель осторожно жевал кусок яблока.
– Не, к стоматологу меня не затащишь! – изрек он.
Гретхен уставилась Хинцелю в рот: зубы у него были желто-коричневые, а один даже почернел и был весь в зазубринах.
– Ты что, так боишься стоматологов? – спросила Гретхен.
– Уже перед кабинетом трясти начинает! – сказал Хинцель и выплюнул зеленую кожуру. – Вот такая песня, – закруглил он тему, пожал плечами, достал из кармана куртки губную гармошку и довольно чисто сыграл колыбельную «Спи, моя радость, усни». Звучало красиво.
– Хочешь поиграть? – парень протянул Гретхен гармошку.
Гретхен вспомнила следы крови на яблоке. Ей было противно прикасаться губами к инструменту, в который только что дул человек с такими гнилыми зубами. Но Гретхен боялась, что, если отказаться, Хинцель догадается почему и обидится, а обижать его вовсе не хотелось. Она осторожно поднесла гармошку ко рту и с облегчением обнаружила, что от нее ничем не пахнет и никакого дурного привкуса тоже нет.
Раньше Гретхен частенько играла на гармошке, и получалось у нее прекрасно, ведь она от природы была очень музыкальной. Хинцель ей в подметки не годился. Гретхен попробовала воспроизвести мелодию, которую любила играть в детстве, – «When the Saints Go Marching in»[3], а потом «Yellow Rose of Texas»[4]. Дальше она пошла играть всё подряд – все любимые песни, даже те, которые прежде никогда не играла и которые нужно было еще сначала подбирать. Но с этой задачей она справлялась без особого труда: попробует так-сяк – и готово дело! «Like a Bird on the Wire»[5] вообще подобрала за секунду.
– Ну ты даешь! Наяриваешь как по писаному! – восхитился Хинцель и потянулся к кармашку сбоку на брючине. Он расстегнул молнию и извлек оттуда небольшую флейту. – Вот эту штуку я люблю больше, чем гармошку. Хочешь, сыграю что-нибудь настоящее индийское?
Гретхен кивнула, и Хинцель исполнил довольно странную, но приятную мелодию.
– К этому надо сначала привыкнуть, – сказал Хинцель и задудел снова.
В сквере появилась старушка. В обеих руках она несла набитые сумки, из которых выглядывали пучки зелени. Проходя мимо скамейки, где сидели Гретхен и Хинцель, старушка бросила в их сторону сердитый взгляд и злобно сказала:
– Развелось тут охламонов! Что, нечем заняться? И как вас только терпят, тунеядцев? Давно пора всех запретить!
– Заткнись, кошелка! – крикнул Хинцель вслед удалявшейся бабке и спрятал флейту обратно в карман. – Все настроение испортила! Попадется одна такая, и весь день насмарку!
Он поднялся со скамейки.
– Пошли в «Ваксельбергер»?
– А что это? – спросила Гретхен.
– Кофейня такая. Ты что, не знаешь? – удивился Хинцель.
Гретхен честно призналась, что не сможет пойти в кафе, потому что после покупки яблока у нее остался всего один шиллинг и тридцать грошей. А на это даже стакан минералки не купить.
– Ничего, зато я при бабках! – сообщил Хинцель. – Так что приглашаю тебя, Гретхен!
Гретхен с радостью согласилась. Поход в кофейню казался ей чем-то очень взрослым.
– Это здесь совсем рядом! – сказал Хинцель и взял ее за руку. Гретхен хотела вернуть ему гармошку, но он не взял. – Оставь себе, дарю! – отмахнулся Хинцель. – Ей у тебя лучше будет!
Гретхен сунула гармошку в карман плаща, и Хинцель повел ее в кафе.
5
«Как птица на проводе» (