И Гаврила Романович рассказал финал, которым закончились неистовства «бешеной мартышки», сестрицы блистательного фаворита Зубова.
— Девке косу обрезали и в деревню замуж за дурака горбатого выдали… За что надругалась над человеком бешеная мартышка, один господь знает! Вот так-то помещики безумные на нас народ подымают! — с брезгливым возмущением воскликнул Державин. — А Стенька этот, когда его барыня приказала сдать в солдаты, ободравши розгами до костей, со двора сбежал, да мало того, — Державин злорадно захохотал, — умудрился к дверям барской спальной — хорошо, она на ключ была заперта! — ножом писульку приколоть. А на бумажке написано: «Молись ключу, курва ненасытная, я же тебе Наталию вовек не прощу». Весь Петербург сегодня знает, чего сестрица Платона Александровича от холуя своего дождалась, а она, перепугавшись насмерть, две недели из комнаты не выходит — везде ей Стенька мерещится. На ночь караульных к дверям спальной приставляет и супругу своему, Ивану Акимовичу Жеребцову, милость вернула — в кровать — тьфу! — к себе укладывает. Всем губернаторам Платон Александрович, разгоревшись за сестрицу самолично указ написал ловить — ищи ветра в поле! — Стеньку этого…
— Такого молодца я бы к себе на Алеуты передовщиком взял на полный пай, — с обычной несдержанностью отозвался Григорий Иванович, припоминая тоскливые глаза и растерянное лицо красивого малого, почти на руках донесшего его до возка.
— А я… я без шуму в солдаты его сдал бы, — охлаждая морехода, внушительно ответил Гаврила Романович. — Пугачевщину не разводи, Григорий… Но пошли спать… Свети, Мишка!
Запахнув полы халата, Державин торжественно прошествовал на покой.
Поглядев на закрытую за ним дверь, Григорий Иванович задумчиво поскреб в затылке и подошел к окну… «Эх, скорей бы отсюда на волю, трудно здесь», — подумал мореход, вглядываясь в огромный занесенный снегом двор, залитый прозрачным светом зимней луны. То ли дело просторы океана, шумящего у берегов Нового Света. Столпились на этих берегах, как суровые воины этой земли, красные горы в черных полосках ущелий и теснин, под белыми снежными шапками. Стоят, грозно курясь вулканическими дымками, покрытые до седой головы вековечными хмурыми лесами, сторожат проходы в глубь заповедной земли от непрошеных пришельцев. Горят над ними несказанные американские зори… раздолье, простор… Эх!
Махнув рукою, Шелихов отошел от окна и бросился на кровать.
Роскошный дворец президента коммерц-коллегии графа Александра Романовича Воронцова находился на правом берегу Невы, на Березовом острове, нынешней Петроградской стороне. В этот дворец, к графу Воронцову, стал собираться с утра Григорий Иванович.
Откушав утреннее кофе, заведенное Гаврилой Романовичем в подражание дворцовой моде, после которого следовало несколько мясных и рыбных блюд обычной барской кухни, Шелихов уже поднялся из-за стола, как неожиданно увидел входящего Альтести.
— С вас куртаж, неотменно куртаж получаю, крез американский! — как бы не замечая удивления Шелихова, затрещал скороговоркой грек. — Вы дом желаете купить, как сказывал мне Гаврила Романович и препоручил подыскать… Готово! Я, как Фигаро у славного французского комедианта Бомарше: «Фигаро тут, Фигаро там» — Альтести там, Альтести тут… Как и он, я не устану твердить: «Золото, боже мой, золото — вот в чем нерв всякого дела». У вас есть золото, господин Шелихов, — Альтести к вашим услугам, и любой дом Северной Пальмиры вы сможете купить через Альтести… Дом я подыскал вам на Васильевском острову, на самом подходящем месте — позади помещения Двенадцати, блаженной памяти государя Петра Первого, коллегий… Хозяйка его, секунд-майора Глебова вдова, после кончины супруга собралась в свою деревеньку на покой переезжать… И цена со всем, что в нем есть — посудой, меблями, коврами, картинами, совсем пустая… — Альтести остановился на мгновение, чтобы проверить впечатление своей речи на сибирском миллионщике, и, пуская в ход для вящей убедительности европейскую колониальную терминологию, эффектно заключил: — Для вицероя[39] российской Америки ничтожная цена. Сто тысяч рублей и мне куртаж пять тысяч…