Бартон вовсе не сходил с ума. Он даже прокатился днем вверх по течению, чтобы пообедать в ресторане "Simpson's-in-the-strand" запеченным мясом и окунуться в ту сдержанную роскошь, что оставалась неизменной в течение полутора веков и олицетворяла собой незыблемость английского уклада жизни. А в пять часов напился в уличном кафе чаю со сконами[5]. Вернувшись к себе на Нельсон-роуд, Пол прошел до угла улицы, но, не успев повернуть, вспомнил, что рынок ремесел, куда он хотел заглянуть, бывает открыт лишь до пяти часов вечера. Он собирался сводить туда Тамару, когда она поселится в его доме. Ей было бы интересно взглянуть на те картины, что там продавались, а Пол надеялся тем самым придать ей уверенности в себе, ведь то, что рисовала она, было несоразмеримо талантливее. Потом он показал бы ей коллекцию портретов эпохи Якова и Стюартов, и картины из Саффолкской коллекции живописи, что хранились неподалеку в Доме Рэнджера.
В выходные дни они заглянули бы на антикварный рынок, и, может быть, она присмотрела бы для себя какую-нибудь вещицу. И все это, не выезжая из Гринвича, за пределами которого простирался огромный, непознанный ею Лондон. И Пол открывал бы его заново вместе с ней. Если бы…
Внезапно его как пронзило: я не взял у нее рисунка! Эта маленькая оплошность в долю секунды обернулась целой бездной отчаяния. Пол стиснул зубы и вдавил сжатые кулаки в глаза. Ничего, ничего от нее не осталось… Его вдруг посетила дикая мысль: "Если б я был женщиной, то постарался бы забеременеть от нее". Хотя этого все равно не произошло бы, потому что ни при каких обстоятельствах Пол не хотел видеть в ней мужчину. Русские мужчины, даже в качестве литературных героев, никогда не вызывали в нем трепетных чувств. Может, лишь князь Болконский… Но он-то как раз больше других походил на британца.
Ему припомнилась история главной любви великого романа, и Пол неожиданно обнаружил в ней сходство со своей собственной. "Я влюбился в девочку, как мудрый, рассудительный князь Андрей. И все так же плохо кончилось. Нет, еще хуже — я не умер".
"Ну, старик! — шепнул ему на ухо внезапно оживший Режиссер. — Уж это всегда можно исправить. Пошли в Россию бархотку с черным гагатом и отправляйся на Башку. Надо всего лишь шагнуть и…"
Ему отозвался другой голос: "…no more pain, no tears… the former things have passed away"[6].
Но Пол знал, что не поедет, ведь один раз он уже побывал на этих излюбленных самоубийцами скалах, где смерть не делает осечек — один шаг к морю и уже ничто тебя не спасет. Тогда Бартона так ломало от наркотиков, что он чуть ли не ползком подобрался к краю, мечтая просто свалиться вниз без эффектных поз и прощальных слов, обращенных к Богу. В том, что задумал тогда Пол, не было никакого вызова Ему. Он просто изнемог от боли и безропотно шел в объятия смерти, как та оставшаяся без средств девушка-швея, о которой писал Достоевский. Она выбросилась из окна верхнего этажа, смиренно прижимая к груди икону. Пол шел к пропасти, зажав в согнутой руке нательный крест.
Если бы море в тот день не было столь величественно, Пол, конечно, шагнул бы вниз. Но он поднял глаза и задохнулся от божественной красоты распахнувшейся перед ним стихии. У британцев особое отношение к морю, ведь они живут на корабле, который никогда не пристанет к суше. Стоило Бартону представить, как его накачанный невообразимыми "коктейлями" труп с разможженной головой рухнет в эту святую воду, и она замутится, навеки оскверненная, как он тут же понял, что не осмелится на это. Сама мысль о самоубийстве тогда еще не оставила его. Он просто понял, что — не здесь. Только не здесь. Это столь же кощунственно, как броситься с самой высокой в Англии колокольни в Солсбери.
6
"Нет больше страданий, нет слез… все пережитое ушло прочь…" (Книга Откровений (Глава 21, стих 4)).