Но Бартон больше не плакал и уж тем более не кричал. Он смотрел на восток и понимал, что уже не увидит следующей лондонской осени, если к лету не доберется до России.
Ему вспоминались слова Эммы о том, что каждому влюбленному его история кажется неповторимой, и рассудком Пол это понимал, а сердце отказывалось верить. Разве могла Джейн чувствовать то же самое, когда металась по своей одинокой спальне? Неужели? Да нет, такого и быть не могло.
— Никто и никогда, — шептал Бартон, повторяя многовековое заблуждение. — Никто и никогда.
И верил в это так, будто твердил знакомую с детства молитву.
Глава 27
Моя квартира стала похожа на реку во время ледохода: белые листы бумаги, как льдины, устилали весь пол, и мне даже чудилось, что я слышу шорох обламывающихся тонких краев.
Этот звук возвращал меня в последнюю весну моего замужества, когда мы со Славой смотрели с набережной на ледоход. Я показывала ему льдину-бассейн, льдину-пирог, льдину-каток. Он рассеянно улыбался, но не видел их, хотя я чуть ли не пальцем тыкала. А потом внезапно признался: "Я хотел бы уплыть на такой льдине…" Я ответила, что каждому порой хочется уплыть, улететь, убежать на край света. На это он сказал: "Нет, мне хочется вовсе не на край…"
Почему-то я даже не придавала значения тому, что наш дом наполняется книгами о Париже, путеводителями и разговорниками и Слава штудирует их с завидным упорством. Я наивно полагала, что такой невероятный город способен притягивать сам по себе, как магический кристалл, выращенный человечеством.
Отрываясь от созерцания Гранд Опера, Слава туманно говорил: "Я выступал там в прошлой жизни". Кто знает, может, так оно и было. По крайней мере, мой юный виолончелист в это искренне верил.
Те льдины давно растаяли, от них не осталось и следа. Сегодняшний ледоход, заполнивший комнату, был теплым и живым, потому что обещал разродиться ликом Пола. На каждом листе было несколько линий, но ни одна пока ни на что не походила. Борясь с изжогой и тошнотой, я поднимала любой и говорила вслух, не стесняясь Лани, которая, как в прежние времена, неотступно сопровождала меня:
— Это не твой нос… А эти губы ничуть не похожи. Я вижу тебя, Пол, а нарисовать не могу. Ты не даешься мне. Ты все еще сердишься…
— Перестань все время разговаривать с ним! Я же здесь, — требовала Ланя.
— Нет уж… Ты ревнуешь? Зачем тогда вышла из меня? Ты была во мне — ближе некуда. А теперь там — он.
— Не он — ребенок, — дотошно поправляла Ланя.
Но мне уже не хотелось, как когда-то, во всем с ней соглашаться. Тогда я боялась ее потерять, а теперь хотела этого. Особенно после того, что чуть не случилось с Ритой.
Мы не встречались с ней с тех пор, как поговорили на крыльце больницы, где лежал Пол. И родители ни разу не обмолвились о Рите ни словом. Мы случайно столкнулись у них с месяц назад и не дерзнули выяснять отношения.
— Привет, племяшка! — бросила Рита как ни в чем не бывало и, потушив сигарету, начала рыться в сумочке.
— А, вот он, — наконец сказала она и протянула мне ярко-розовый блокнот с маленьким парусником и черной надписью на обложке: "Hartlepool Historic Quay".
— Что это?
— Сувенир из Англии.
Отец тогда незаметно встал позади меня, будто опасался, что я упаду. Наверное, поверх моего плеча он испепелял сестру взглядом.
— Ты была в Англии? — небрежно спросила я.
— Да, уже с месяц назад.
— В Лондоне?
— И там тоже… Как поживаешь?
Отец оборвал ее:
— Ладно, не ломай комедию! Ты его видела?
Рита нервно передернулась:
— У нас тут пресс-конференция? Может, дадите нам с Томкой поговорить наедине? Если, конечно, ей хочется.
У мамы от злости даже веко задрожало:
— Да уж, конечно, хочется!
— О'кей, — сказала Рита, и меня опять затошнило.
Когда родители вышли, она предложила:
— Лучше сядь, что ли… А то в твоем положении… Как разговаривают с беременными женщинами?
— Так же, как с обычными, — заверила я.
Мне хотелось завопить: "Ну, не томи же!" Но Рита как раз этого и ждала. И я молча сидела и смотрела на нее, загоняя внутрь любые признаки нетерпения.