— Я тебя, Андрей Иванович, более всех люблю! Ваню люблю за то, что с ним весело, и друг он мне, в одних летах почти. А тебя я люблю за твой ум!..
Андрей Иванович улыбался, на сердце теплело. Со своими-то сыновьями был строг, и жене, Марфе Ивановне, заказывал баловать:
— Неизвестно ещё, как жизнь обернётся; я не хочу, чтобы мои дети выросли ни к чему не пригодными неженками!
А Марфа-то Ивановна всё ладила воспитывать их на русский манер — мамки, няньки, береженье, кутанье; раз входит Андрей Иванович в детскую — и что же видит? Недоеденное за обедом кушанье поставлено на стол! Марфа Ивановна рассыпалась в оправданиях: дети, мол, проголодаются, сладенького захотят. Но Андрей Иванович ей строго наказал, чтобы этого баловства в заводе не было! За обедом есть не пожелали — пусть до ужина терпят! Бранивал он супругу всегда по-немецки, а когда ласкал, приговаривал по-русски. И ночью, в тёплой постели, когда обнявшись лежали, рассказывал ей, какое идеальное воспитание получали он, маленький Хайнрих, и одиннадцать его старших братьев в доме своего отца, малоимущего пастора; как поднимали их ни свет ни заря и давали каждому по кусочку чёрствого хлеба — «до ужина!», и ещё и приказывал отец обливаться ледяной водой из колодца на большой площади! Вот так надобно детей готовить к жизни!.. И Марфа Ивановна соглашалась, но всё равно очень жалела своего Андрея Ивановича. И поцелует, бывало, в правое ушко, в самую мочку — очень хорошо, просто отлично! И всё остальное тоже — отлично, отлично...
Вот только цесаревна Елизавет Петровна начинала пугать умного Андрея Ивановича. То есть она теперь и вовсе о нём не задумывалась, но её поведение очень Андрея Ивановича пугало. Уже все знали и сплетничали вовсю о том, что молодая тётка — любовница несовершеннолетнего племянника. Да они будто и не скрывались. Кто-то, и ещё кто-то, и ещё кто-то... короче, видали их, как целовались, видали, как пламенело радостно лицо подростка... Но разве Андрей Иванович не этого желал? Отчего же теперь пугался?
Нет, не был Андрей Иванович настолько наивен, он всё приглядывался, приглядывался к Елизавет Петровне, как она шла, павой выступала, хохоча, не заботясь о развившихся власах, выставив груди, почти нагие, едва одетые шёлком... В её сестре старшей тоже замечалось что-то этакое, бешеное, но нет, иное, совсем иное... И мать обеих сестриц, незабвенная Екатерина I, не такова была, себя не теряла. Да, но ей нельзя было себя терять, она так легко могла потерять всё!.. У Анны всё энергическое пошло в образованность, в книжные мечтания и устремления... А Елизавете вроде бы и незачем сдерживаться... Нечто будто ведёт её за руку весело, и доведёт ведь до всего ею желанного! Нечто? Счастливая судьба?..
Однако Андрею Ивановичу уже было ясно, что племянник и тётка привязаны друг к дружке вовсе не как будущие супруги, но именно как страстные любовники. И, стало быть, легко могли надоесть друг другу...
И ещё одно уязвляло Андрея Ивановича: цесаревна так себя вела, будто и в грош не ставила — нарочно — все его расчёты хитромудрые. И ей было всё равно — пусть она племяннику надоест. А ещё он и первый надоест ей! И какое-то там благо Российского государства, объединение двух отраслей великого Петра — всё это было ей — ничто! И говорить с ней об этом нельзя было, невозможно! Она ведь Андрея Ивановича не любила, не верила ему. Да и что с такою говорить — бисер перед хавроньей метать! А с Петром говорить? Он-то что ведал о благе государства? Ему одно лишь: зорко наблюдал, чтобы не навязывали, не принуждали ни к каким действиям. Оставалось в нём это детское «сам!». И потому всякий более или менее разумный, кто желал молодого Петра Алексеевича принудить к чему бы то ни было (в своих, конечно, интересах), должен был так всё уладить, будто государь всё сам, сам!.. Но ведь и Андрей Иванович так действовал. Да не выходило удачи!..
И ещё Андрей Иванович знал: на таких, как Елизавета, не женятся. А хоть семь раз посади её на трон, всё равно никто не женится, а только «так», без венца... Ну и что ей-то до этих разумных его рассуждений? Она своё знает. И не лучше ли... не лучше ли... Не женятся-то не женятся, а ежели пообещать в придачу... Ведь и Меншиков и тот, кажется, ладил её с глаз долой. И — умно, ох умно!..
А при дворе — праздник за праздником, маскарад за маскарадом. Юный Пётр отыскал книгу об охоте сокольей[23], писанную прадедом его, Алексеем Михайловичем. Тот жить не мог без соколов своих. Жену вторую, молодую Наталью Кирилловну Нарышкиных, брал не по обычаю с собою на охоту, чтобы глядела, любовалась бы, как разъезжает верхом старый муж, ещё, мол, хоть куда!.. Но сокольей охоты давно уж не было в заводе. И завести было непросто. А молодой император во что бы то ни стало желал ездить на охоту. Угодили ему гончими да борзыми.
23