И что оставалось? Только одно, материнское, верное, то, что она, кажется, могла наверняка...
— Ну, ступай, Аннушка, ступай к себе. И душу-то не тревожь. Я уж буду с ним поласковее... — Мать улыбнулась...
«Цесаревна хорошеет день ото дня, — записывал Берхгольц. — Герцог ведёт себя как истинный рыцарь. Но, увы! Как редко удаётся ему видеть её высочество... Однако при дворе с нами сделались любезны...»
Миновал 1723 год...
После многотрудного персидского похода государь болел. В старой столице, в Москве, должно было произойти торжественное коронование Екатерины Алексеевны. Пышность готовилась невиданная. Супруге государя предстояло венчаться на царство, официально сделаться императрицею, получить права на российский императорский престол!..
«Надо надеяться, что, с помощию Божиею, воспоследует всему желанный конец в коронацию»; — записывал Берхгольц...
Государь и государыня оставались милостивы к герцогу...
Толки о французском сватовстве не прекращались. В сущности, ни Бассевицу, ни Берхгольцу, ни даже многоумному Андрей Иванычу не было ясно вполне, за кого же отдаёт государь дочерей. И которую — за кого? Полная уверенность была лишь у одного герцога. Обострённые чувства влюблённого ясно твердили: «Она будет твоею». И порою казалось вдруг (и это пугало его, и он это теснил из чувств своих, из своего сознания), а всё же ведь казалось! Казалось, что ничего хорошего не будет в этом. Просто для жизни, для его обычной, обыденной, каждодневной жизни — «ничего хорошего не сулит это исполнение заветного желания. Но прогонял, прогонял...
Анна и Лизета отдалились друг от дружки. Прежде им случалось ссориться, тогда бывало отдаление, но надолго — никогда. Теперь же отдаление было какое-то естественное и безо всяких ссор девических...
Анна приказала сыскать и принести польские книги, оставшиеся ещё от царевны Софьи Алексеевны. Сидела в своих комнатах, наклонялась над страницами, подпиралась устало локотком. О чём думала? Будто и не замечала наступления весны и подготовки к большому торжеству...
А Лизета просто махнула рукой, белой своей ручкой, на все эти трудности, сложности, интриги. Стоит ли вникать в то, во что батюшка и сам, кажется, ещё не вник до конца. Теперь внутреннее некое ощущение верно подсказывало ей, что дальнейшая её судьба всё равно с Парижем связана не будет. И было и ещё одно верное чувство: ещё возможно оставаться весёлой, беззаботной, ей, Лизете, возможно. Да, возможно, что бы там ни творилось, всё равно возможно не задумываться о планах батюшки, и даже сплетни о матушке перестали тревожить Лизету. Чувство было ясное, верное: возможно обо всём этом не думать!..
И, открыв для себя это чувство, она сначала попыталась искренне внушить это чувство и сестре Анне. Анна не вняла. Не спорила, но не вняла. Вот тогда и сделалось отдаление. Сёстры почувствовали разность своих судеб...
Анна размышляла, мысли уносились далеко. Всё приходил на ум, всё на мысли приходил тот неведомый юноша, тот, что наименовал себя Дмитрием, сыном царя Иоанна, якобы чудесно спасшимся... Или и был спасён чудесно?.. В польских, гишпанских и французских книгах писалось о нём едва ли не с восторгом... Кажется... он в чём-то походил на государя Петра!.. На её отца!.. И закрадывалась новая невольная мысль: ах, если бы её худенький, сероглазый, ах, если бы он хотя бы немного был таковым!.. Но эту мысль она гнала. Нет, нет, ничего не надо! Он ей мил и хорош таким, каков он есть. Вот таким, честным и прямым, и никакой такой широты, никаких замахов не надобно!..
А надобно помыслить о другом...
Последнее время женская фигура этой давней уже русской смуты не то чтобы привлекала Анну, но заставляла думать напряжённо... Мария Мнишек[12]! «Воровка Маринка» — как звалась в иных русских книгах... «Воровка»? Разве? Теперь-то Анна понимала. Мария Мнишек была венчанною супругой царя, венчанного торжественно на царство. И более того! Она сама была миропомазана, коронована. Она получила тем самым право на русский престол. Вот разгадка её упорной борьбы! Восемь дней пробыла царицей... Но ведь миропомазание, венчание на царство, ведь этого никто не может отменить! Вот почему... Боролась за то, что ей принадлежало по праву... Вот оно!.. Торжественно, по всем правилам и обычаям возложенный венец-? этого уже не отменишь!..
Мысли цесаревны летели вихрем... Она уже отчётливо сознавала, что иные, даже многие из её мыслей дурны в чём-то, кощунственны даже в отношении её отца и матери. Но теперь было ей не до стыдливости, не до угрызений совести...
12