— Поймите! — закричала звонко. Прямо ему закричала.
Он понял!
Тотчас понял, и тотчас исчез неловкий мальчик, доверчивый к чужим словам, и явился мальчик-солдат. Он сделал именно то, что и следовало сделать — обнажил мгновенно шпагу.
Вскрикнула Лизета. И Анна поняла тут ясно, что сестра и желает поддержать её, и боится, боится! Задыхаясь, взвопила мать, повалилась без памяти. Ещё закричали голоса. Надо было спешить, спешить, спешить...
Шпага Меншикова взвилась бестрепетно, грозно и жутко. Он всё мог. Он связанным стрельцам головы рубил. А подобные герцогу немецкие мозглявые мальчишки были светлейшему всё равно что стручки гороховые...
Но такие, да не такие! Не такие, вмиг вспыхнувшие всем своим существом, всею сутью — от любви, от возможности любовной защитить, спасти обожаемую, боготворимую, её, её!..
И шпага мальчишки налетала всё увереннее и уже металась над головами, над пудреными париками победно...
Анна и Санти ворвались в покой тёмный. Пахнуло резко — затхлостью лекарственных снадобий и духом тяжким умирающего тела. Метнулась наискосок шпага мальчика, худенького, сероглазого. Отскочили поспешно от постели, от сбитых, свисших книзу простыней какие-то люди...
Отец лежал большой, жёлтый и тёмный. Лицо было страшное, жёлтое, одутловатое. Странный ритмический хрип исходил из приоткрытого рта, и эта ритмичность поразила её. Будто и не человек, не обезмощенный человек умирал, а мерно и трудно готовился отплыть странный корабль...
Она вдруг забыла, зачем она рвалась сюда, в этот тёмный затхлый покой. Ничего не было, не осталось ничего от всех её намерений, планов и замыслов — одна лишь мучительно виноватая жалость к отцу. И он должен был, должен был непременно узнать, как она любит его, как жалеет, как не хочет, не хочет, чтобы он умирал!..
— Родной! — закричала она. — Батюшка мой родненький, сердешненький!..
Голос и руки Франца Матвеевича — рукава и манжеты — протянулись:
— Государь! Ваше величество! Завещание! Анна, принцесса Анна, ваша старшая дочь. Завещание, сукцессия на российское царство — Анне!.. — кричал странно властно...
Огромные круглые глаза растворились, раскрылись на умирающем лиде. Шевельнулись дрожью тяжёлые веки.
Санти улаживал грифельную доску. Безумная надежда охватила Анну, всю душу... Она, как зачарованная, смотрела на большую руку отца, на грифель в пальцах... Но не о завещании она думала сейчас, а лишь твердилось в уме лихорадочно, механически-безумно: «Пусть не умирает... пусть не умирает... пусть не умирает...»
Пальцы, сводимые смертной судорогой, отказывались писать.
Голос отца услышался ей неожиданным и страшным, этот голос уже звучал словно бы и не из этого мира:
— Отдать... Отдайте всё!..
Резко, тяжело, напряжённо метнулось на смертной постели большое тело...
И прежде чем кто-то произнёс: «Государь скончался», а может, и не произносил никто, но ей уже было внятно, что всё, всё кончено!..
И руки худенького, сероглазого, некрепкие, но так страстно желавшие, жаждавшие поддержать её, подхватили её. Она не противилась. Но не теряла сознания. Так хорошо, так желанно было бы потерять, но она не теряла... И от этого, и от всего наконец-то просто горько заплакала...
Гроб государя выставлен был в особой зале, наименованной «печальной». Множество свечей, горевших в подсвечниках высоких, поставлено было по обеим сторонам гробового ковчега. Над самою главою императора гордо возносился вверх штандарт с двуглавым орлом. Налево от гроба установлена была фигура, олицетворяющая Российское государство, направо — фигура Геркулеса[17], означающая силу. Двуглавый орёл — российский герб — удерживался на штандарте с обеих сторон двумя скелетами-щитодержателями. И с обеих же сторон замерли в почётном карауле алебардщики в чёрных плащах. В ногах гроба поставлены были три табурета, на их подушках возложены были три российских ордена, важнейшим из коих был орден Андрея Первозванного, Христова апостола, принёсшего христианство на земли древних сарматов. Орден сей изображал нагую фигуру распятую. Далее возложены были скипетр и держава. В головах же была поставлена императорская корона и — по обеим сторонам от неё — две старорусские шапки великокняжеские.
От всей этой торжественности будто иссыхали в глазах Анны простые слёзы. Она подмечала, как странно соединились теперь в её душе глубокая печаль и самое простое же любопытство. Хотелось озирать «залу печальную», оглядывать все фигуры и реалии...
17