— Ясно почему, — ответил Калинин. — Делают сообща одно черное дело.
— Надо немедленно принять меры! — это Ворошилов сказал. — В клеветнической статье, опубликованной в "Большевике", по сути, говорится о комсоставе партии, о нашей армии, о чекистах. Это просто неслыханная провокация. Надо немедленно принимать меры.
— А какой эсеро-меньшевистский настрой! — это Микоян выкрикнул.
— Это глубоко продуманная акция, и надо немедленно менять редакцию журнала.
Реплики, предложения, высказывания были обращены к Сталину, а он молчал. Курил трубку, потягивая из стакана красное вино, и молчал.
Был второй час ночи. Дверь приоткрылась. Надежда Сергеевна Аллилуева заглянула в комнату. Спросила:
— Может, что-нибудь нужно, товарищи?
— Неплохо было бы какой-нибудь закуски, а то мы уже проголодались, — сказал Сталин.
Аллилуева через несколько минут принесла поднос с закусками. Вышла, тихонько затворив за собой дверь. В комнате было накурено, горела лишь настольная лампа, поставленная почему-то на пол, а потому был полумрак. Сталин сказал:
— Сейчас как никогда нам важно хранить единство партии. Сейчас, перед съездом, важно не допустить в нашей среде каких бы то ни было конфликтов и раздоров. Пусть они суются, а мы должны проявить предельную выдержку.
— Выдержка выдержкой, но смотрите, что получается: в Ленинграде едва ли не каждый день проходят демонстрации — выкрикивают лозунги против ЦК. Ленинградский губком явно занимает антипартийную позицию. И Зиновьев здесь, в Москве, находит поддержку, и прежде всего от Каменева, Сокольникова, Пятакова, — это Андреев сказал.
— У вас есть доказательства? — спросил Сталин.
— Есть! — ответил Андреев. — И я готов их привести…
— Нет, нет, сейчас не надо. Если будем разбирать этот случай, приведете свои доводы.
— Почему "если"? — спросил Калинин.
— Потому что не исключено, что кто-то может быть заинтересован в том, чтобы мы попали в капкан. Вам никогда не приходилось ставить капканы? Это очень тонкая штука. Надо не только умело поставить, но и замести следы. А если не заметишь всех следов, то и напрасно ставить капкан. Будем рассчитывать на самое худшее. Если это для нас капкан, то лучше столкнуть в него противника Выигрыш будет двойной и даже тройной. Поэтому давайте не торопить события. И главное, давайте думать над тем, почему возникла эта ситуация. Что это — случайность или закономерность? Почему товарищи Бухарин и Ярославский согласились пропустить эту компрометирующую партию статью? И, наконец, почему статью напечатали именно за две недели до съезда, то есть в последнем предсъездовском номере? А может быть, здесь и не было никакого смысла? Может быть, здесь содержится намек на наш с вами образ жизни? Вы знаете, какими словами начинается великое произведение французского просветителя эпохи Возрождения Рабле?
Сталин обвел присутствующих глазами и остановился на Молотове, затем на Андрееве, Радченко, Мануилъском. Никто не знал, какими словами начинается великое произведение Рабле "Гаргантюа и Пантагрюэль".
— А я еще в семинарии читал это великое произведение, — сказал Сталин. — Оно меня поразило своими первыми страницами, своим обращением к читателям. Рабле прямо так и начинает свой гениальный труд: "К вам, пьяницы и сифилитики, обращаюсь я. Вам, пьяницы и сифилитики, посвящаю свой труд!" Задумайтесь, почему Рабле предпочел обратиться к отбросам общества, а не к князьям и феодалам своего времени? Не знаете? Скажу. Тут, в этом обращении, заложена великая мысль. Рабле этим обращением сразу все ставит на свои места. Во-первых, он сразу говорит, что в обществе есть отбросы, то есть угнетенный класс, который по своему развитию значительно выше своих господ. Как сказал бы наш эрудированный Анатолий Васильевич Луначарский, здесь обозначен деклассированный рабочий класс. Во-вторых, он этим обращением как бы сказал, что те, кто правит обществом, значительно хуже деклассированных элементов, сифилитиков и пьяниц. А теперь с позиций этого раблезианского обращения взгляните на статью, опубликованную в "Большевике". Присмотритесь внимательно к содержанию этого выступления, и вы получите полный ответ на создавшуюся в нашей борьбе ситуацию. Что вы скажете по этому поводу, Лазарь Моисеевич?
— Абсолютно с тобой согласен, Иосиф, — ответил Каганович. — В статье недвусмысленно подчеркивается, что верхушка партийного руководства именно из рабочих представляет собой, если хотите, отбросы общества, является деклассированными элементами. Я считаю, что этот факт никак нельзя оставить без внимания…
30
— Чаинов? Что за чертовщина? Вы же в колонии дробь семнадцать.
— А это уж позвольте мне знать, где мне быть.
— Но как вам удалось? Шаг влево, шаг вправо…
— Мы всегда и везде, запомните это, мсье Катилина, и влево мы, и вправо. — Чаинов сбросил в себя одеяние, и я сразу все понял: вместо подкладки — совершенно точно, я ошибиться не мог — была крысиная шкура с подпалинами, а Чаинов как бы между прочим подфутболил свою куртку, чтобы не видно было крысиной шерсти, и сказал:- Один из основоположников действительно сочинил свой труд, где про эти шаги влево и вправо. Я это произведение наизусть знаю, я даже спеть вам его могу, — и Чаинов, став в позу танцора, запел отвратительным дискантом: — "Две шаги налево, две шаги направо, шаг вперед и два назад!" Как у меня получается, господин тайный советник?
— Почему же тайный?
— А потому, что у вас за кадром другая жизнь идет. Не принцип айсберга, когда все в глубину, а правило буравчика: ладонь вправо, большой палец вверх, а за кадром свои делишки прокручиваете. Так дело не пойдет. Заварили кашу, так давайте же вместе ее расхлебывать. Давайте лезть на самую глубину, чтобы из-пид низу рикиш[68] гнать по-черному…
— Господи, вы говорите языком Багамюка.
— Тут собачьим языком заговоришь, а не то что багамючьим. Шутка ли такую пену гнать против всех рогов зоны! Придет час, я им всем бебики потушу. Что придумали: во главе государства стоят отбросы общества, деклассированные элементы… Не всякий Большой человек рецидивист: этот бритый шилом не терял времени, когда на квартире у Каменевых горел свет и искрилось в бокалах красное вино… Он имел свой взгляд на русскую историю.
— А при чем здесь русская история?
— А при том, что идея деклассированного элемента имеет свои корни. Сводить всю дореволюционную Россию к Грозному и Петру Первому, а все послереволюционные годы — к Сталину и к его клике, как вы изволите выражаться, это все равно что сводить всю историю Франции к Варфоломеевской ночи и к Робеспьеру. В понятие "деклассированный" входит понятие "раб". А отсюда и все разговоры о рабьей русской покорности, бескультурье, шариковшине, о том, что "архипелаг ГУЛАГ" — постоянный спутник русской истории. Будто бы не было у нас своих Болотниковых, Разиных и Пугачевых. Да мы, если хотите, всегда страдали от бунтарства, а не от покорности, об этом и ваш Бердяич говорит. Я надысь встречал Шкловского. Разговорился с ним. Он в ту же дуду: "Не было культуры в России. Были одни рабы". Я ему: "А Пушкин, Толстой, Чехов?" А он: "Это все повторение западных азов. В России если кто и был, так это два типичных гения". И знаете, кого он мне назвал? Не угадаете. Он мне назвал только двух самобытных творческих личностей — Аввакума и Савинкова. Я у него спрашиваю: "Ну а Достоевский?" А он: "А что Достоевский? Примитивный пересказ идей Библии". Нет, увольте, сударь, это я так не оставил. Мое родовое партийное мессианство не позволило оставить Шкловича на вольных наших просторах. Я его спровадил туда, в дробь семнадцать, хай, падло батистовое, врубается в маколлизм, а то плел мне, чушонок: Россия, дескать, милостивый государь, не имеет своей истории, а тем более истории утопической, социалистической, сюрреалистической и неокоммунистической. Да у нас всего невпроворот, сучье вымя! И этих утопий пруд пруди, и нам незачем бить пролетку по чужим загонам, незачем гнать гамму[69], чтобы из этой утопии учинить гоп-стоп[70], а потом гореть буксами[71], век нам свободы не видать! Заруба так и сказал: "Нет у нас деклассированных! Любой может стать гением! И какой же русский не любит быстрой езды, сучий топор!" И мы с Зарубой установили, что разговоры о нашем рабстве и бескультурье оттуда пошли. От врагов наших, милостивый государь. И вот тут-то я и хочу поставить вопрос, который в свое время, именно в ноябре 1925 года, поставил Сталин перед собравшимися соратниками: зачем понадобилось меньшевикам и эсерам внушать советским гражданам взгляд, будто русские — это народ рабов, всегда преклонявшихся перед жестокостью, пресмыкающихся перед сильной властью, ненавидящих все чужое и враждебное культуре, а Россия — вечный рассадник деспотизма и тоталитаризма, опасный для всего мира? Сталин занял прямо противоположную позицию. Чем меня привлек ваш Заруба, так это мессианизмом, если хотите. Что такое мессианизм? Это вера некоторой социальной группы в свое высокое предназначение определять не только судьбу своего народа, но и судьбу всего человечества. Сталин шел именно по этому мессианскому пути, потому и Бердяев ему поверил. Маколлизм — это революционное мессианство, которое так необходимо нам, хотя бы для того, чтобы перехватить пальму первенства у сионистов. Не они избранный народ, а мы, социалистическая общность; заметьте, я не называю русских, или татар, или грузин, или армян, я называю социалистическую общность, которая создала новый тип человека, по сути своей антинационального, антинародного, мессианского, но не шовинистского. Вот так, батенька!