Рух медленно встал и положил ладонь на рукоять пистоля. Сейчас ожидать можно было всего что угодно. Пойдет стрельба, мало не покажется. В неизвестных заразах самое поганое — на начальном этапе хер разберешь, заражен человек или нет, и что у него в голове. Он чувствовал, как люди мгновенно разделились на две неравные части, посматривая друг на друга со страхом и подозрением. Лица белые, губы поджаты, глаза прищурены, одно неверное движение, и деревенский погост окажется завален свежими трупами.
— Командир дело говорит. — Грач шагнул в сторону, положил мушкет на траву и расстегнул пояс, роняя пистолеты, саблю, топорик и патронташ. — Спаси, Господи, и помилуй.
Чуть дрожащими грубыми пальцами расстегнул пуговицы и скинул на землю засаленный зеленый мундир, обнажив сухой жилистый торс. Рядом легли сапоги и форменные штаны. Грач, чуть смущенный, остался голым под обжигающим солнцем и жадными взглядами однополчан.
— Я сам. — Безнос шагнул к десятнику и тщательно осмотрел каждую пядь покрытого шрамами тела, осторожно, медленно, стараясь не прикасаться. И облегченно выдохнул: — Чисто.
Грач шумно сглотнул, перекрестился и кривенько усмехнулся:
— А я уж, если честно, струхнул.
— Давайте, ребята. — Захар кивнул бойцам, отошедшим в сторону. — По-другому нельзя. Если кто чувствует херню у себя какую, говорите сразу, другим жизни спасете. Жжение, чирьи гнойные, язвы.
— Может, глаз у кого в жопе прорезался, — хохотнул Чекан, и глупая шутка подействовала, ситуация чуть разрядилась, и люди начали складывать оружие и раздеваться. Через минуту на припеке переминались семеро голых мужиков, дочерна загорелые лица, шеи и руки резко выделялись на молочно-бледных телах. Гнили ни у кого не нашлось.
— Слава богу, — обрадованно заключил Безнос. — Всем одеваться. У меня теперь один вопрос, ну помимо всяких других. Мы закопали пять десятков, а тварей только трое нашлось. Остальные где?
— Ушлялись куда-то по своим мертвячьим делам, — беззаботно отмахнулся Бучила. — Пока вы тут зады друг дружке разглядываете, меня другое заботит, помнишь, ты сказал три тела отправили в Покровский монастырь?
Глава 6
Кровь на белых стенах
До обители мчались как угорелые, не щадя себя и коней. Отмахали девять верст, выскочили из перелеска и увидели монастырь, замерший среди зеленеющих озимым хлебом полей. На пологом холме пятикупольный белокаменный храм, высоченная колокольня, щекочущая крестом облака, и россыпь жилых построек, туго затянутая пряслами стен. Такую крепость с наскоку не взять, все окрестные крестьяне в случае беды с семьями и скотиной укроются в монастыре и будут помощи ждать. Не раз такое случалось в неспокойной новгородской земле, где каждый год если не война, то нашествие. Свято-Троицкий Печенгский монастырь недавно два года в осаде сидел, семь шведских приступов отразил, пока войска подошли.
С виду ничего не предвещало беды, пели птички, мягко светило вечернее солнышко, легкими порывами налетал теплый ветерок, остужая разгоряченные, пыльные, разящие потом тела. Монастырь, беленький и красивый, напоминал праздничный пряник. У ворот сгрудились три телеги, лошади лениво похрапывали и отгоняли хвостами назойливых мух, чуть в стороне стояли растерянные, переминающиеся с ноги на ногу незнакомые мужики.
— Лесная стража, — крикнул, осадив скакуна, Захар. — Кто такие?
— Ой, милостивец, ой, повезло. — Один из мужиков, по глаза заросший густой бородой, сдернул с головы шапку. — Местные мы, из Куребихи, монастырская деревня, вон тама стоит. — Он неопределенно указал рукой вдаль. — Съестное привезли: мяса, дичи да рыбы, а ворота, глянь, на замке и не отвечает никто.
— Долго тут сидите? — спросил Захар.
— Да с обеду, считай, — доложил мужик.
— Голоса сорвали орамши, — пожаловался второй, тощий, с хитрой рожей. — Затворилися сестры. Венька вон в воротину костями с разбегу брякнулся, монашки и испугались, подумали, он их невинности хочет лишить.
— Чего мелешь, Кузьма? — набычился нареченный Венькой долговязый мужик.
Рух с трудом сполз с кобылы, подковылял к наглухо закрытым воротам и прислушался. Монастырь лишь казался тихим. Внутри, совсем рядом, прямо по ту сторону створок, слышались сдавленное сипение и вкрадчивый металлический звон.
— Монахини там сидят на цепях, — пояснил бородатый. — Послушание у них такое или вроде того. Мы их звали, а они молчат, только цепями играют.
— Монашки на цепях, — причмокнул Бучила, представив волнующий вид. Вот дурак, сам до такого додуматься не сумел. А как приятно, домой приходишь усталый, а там монашка в одном апостольнике да на цепях. Надо будет с Ионой посоветоваться, интересно, чего скажет, богоугодное это дело или вовсе наоборот…