Мы повскакали с мест и поспешили навстречу баррачелю, который улыбался во весь рот, радуясь не меньше меня самого; он крепко меня обнял, а на вопрос о найденных вещах отвечал, что все уладилось отлично. Я спросил, как именно, и он сообщил, что одного из разбойников изловили и доставили на место, остальные же исчезли, а с ними и все награбленное; но пойманный расскажет, как было дело, и во всем сознается.
Случалось ли вам видеть, как в пылающий костер разом выплескивают ведро воды и как мгновенно вздымается белый столб пара, не менее жгучего, чем само пламя? Так же подействовали на меня слова баррачеля. Радость, клокотавшая во мне за минуту до этого, разом погасла, когда ее окатили водой печального известия, и в тот же миг во мне, словно туча пара, поднялась лютая злоба; но я сдержался, понимая всю ее бесполезность.
Помпейо велел подать плащ и немедленно отправился к судье с требованием принять надлежащие меры. Но хлопотать было не о чем, ибо пойманный отрицал свою причастность к ограблению и не признавал себя виновным, — он показал, что кража была совершена другими, он же был всего лишь слугой одного из грабителей, и ему досталось только одно поношенное платье, которое он продал во Флоренции, а деньги истратил по дороге в Сиену.
Так уж водится у мошенников: они и словом и делом подсобляют один другому в преступлении, а когда цель достигнута, бросают друг друга на произвол судьбы, и каждый идет своей дорогой. Пойманный воришка, признавшись во всем, заверил судью, что эта кража была первой, в которой он замешан, и наговорил множество жалких слов в свое оправдание; суд рассмотрел дело и вынес приговор: провести преступника с позором по главным улицам и изгнать на некоторый срок из города.
Помпейо отрядил в суд одного из слуг, чтобы тот дождался решения дела и незамедлительно о нем известил. Узнав о приговоре, он вбежал в комнату с таким сияющим видом, будто за ним везли мои сундуки, и возгласил:
— Радуйтесь, сеньор Гусман! Грабителя присудили к публичному позорищу; его будут сегодня водить по городу; если желаете, сходите посмотреть.
Вот когда мне захотелось, чтобы этот дуралей был не Помпеевым, а моим слугой, да чтобы я оказался с ним наедине и не в чужом доме; у меня прямо-таки руки чесались дать ему в зубы или накостылять по шее.
Я ужасно рассердился на его глупые слова. «Ах, злодей! — говорил я про себя. — Меня обокрали и пустили по миру, а ты вздумал утешать меня своими дурацкими враками?» Я чуть не задохся от злобы; но в эту минуту мне пришел на память случай, происшедший, по рассказам, в Севилье; меня разобрал смех, и весь мой гнев улетучился. А история была вот какая.
Некий судья держал под стражей, по особому распоряжению верховного суда, важного преступника, знаменитого фальшивомонетчика и подделывателя подписей, который присвоил в разных местах и в разное время большие суммы денег, подделывая подпись и печать его величества и изготовляя подложные поручительства. Преступник был приговорен к виселице, несмотря на заявление его о принадлежности к духовному сословию и о неправомочии суда[48]. Но непреклонный судья, полагая, что предъявленные бумаги тоже поддельные, решил с ними не считаться и распорядился привести приговор в исполнение.
Церковный ординарий опротестовал решение суда и приложил со своей стороны все усилия, вплоть до объявления cessatio a divinis[49], но ничто не могло поколебать упорства судьи, положившего во что бы то ни стало повесить преступника. Тот стоял уже на эшафоте, с веревкой на шее, и палач готовился столкнуть его с лесенки, когда к помосту подбежал поверенный, хлопотавший по его делу, и, прижав руку к сердцу, проговорил: «Вы сами видите, сеньор Н., что мы предприняли все необходимые шаги и не упустили ни одного законного средства спасти вашу милость. Усилия наши пока напрасны, ибо судья действует в обход закона; однако я утверждаю и готов повторить кому угодно, что он нарушает ваши права и требования правосудия. Поскольку в настоящее время другого выхода нет, я рекомендую вашей милости проявить твердость и дать себя повесить; в остальном можете положиться на меня: я этого дела так не оставлю».
Судите сами, могут ли подобные глупые речи служить утешением попавшему в беду горемыке? Какая польза ему знать, что на земле останется ходатай по его делу? Несчастный мог бы с полным правом ответить: «Встаньте лучше вы на мое место, а я уж похлопочу за себя сам».
Какая польза или слава мне, ограбленному и нищему, в том, что вора будут с позором водить по улицам? Разве понесенный урон прибавит мне чести? Или, может быть, узнав о моем злополучии, кто-нибудь поспешит мне на помощь и даст то, в чем я нуждаюсь?
49