Джейн Йолен
Гвинвар
— Это доброе дело, — сказал ему Мерлин, — чтобы взять вам жену, ибо человеку ваших достоинств и вашего благородства не должно оставаться неженатым. Однако есть ли на свете такая, — спросил Мерлин, — что больше была бы вам по сердцу, нежели другие?
— Да, — ответил король Артур, — Мне по сердцу Гвиневера, дочь короля Лодегранса из страны Камилард, того самого, что хранит у себя в доме Круглый Стол, который получил он, как рассказывал мне ты, от моего отца Утера. Эта девица — достойнейшая и прекраснейшая из всех живущих на земле или по крайней мере из всех, кого смог я найти.
— «Смерть Артура»
Гвинвар ждала — белая, чистая, умащённая. Каждый день, с самого рождения, она ждала некоего урочного часа. Безгласные женщины, прислуживающие ей в подземных покоях, умащали маслом руки и ноги гвинвар, мыли и расчёсывали ей белые, словно кость, волосы. Под запретом были румяна, что испятнали бы её мертвенно-бледные щёки и мавританская чернь для подводки глаз. Белая, словно день её появления на свет, белая, словно пена бурного моря, белая, словно выросший в лесу ландыш, гвинвар ждала.
В основном жизнь её протекала на соломенном тюфяке, в полудрёме, свойственной ей по самой сути. Она плыла от одной дремоты к другой, миг за мигом, час за часом, день за днём, ничуть не представляя, что её ожидает. И не тревожась об этом. Гвинвар совсем не ощущала себя личностью и размышлять не научилась. Всё, что она умела — ожидать. В этом и состояла её обязанность, да, впрочем и вся жизнь.
Она родилась первенцем у жены угрюмого земледельца. В молчании вытащенная из промежутка материнских бёдер: белая, как кость, крохотные глазки крепко зажмурены от истязающего света, гвинвар плакала только днём — высоким, тонким, мяукающим рыданием. По ночам, когда солнце-палач не показывалось, гвинвар выглядела довольной: она ждала.
Поговаривают, что старый маг присутствовал при её рождении, но это не так. Он пришёл лишь спустя несколько недель или даже месяцев, покуда молва о рождении Белой кочевала из уст в уста, одолевая милю за милей. Сперва вместо самого мага явились его посланцы, как на любую диковинную весть. Они приходили к двухголовым телятам, чешуйчатым младенцам и близнецам, делившим одно бедро и сердце на двоих. Когда посланцы прослышали про Белую, то посетили и её.
Она ждала их, как ждала всего прочего.
Уверившись, что россказни вполне правдивы, посланцы сообщили об этом в каменный замок. Затем явился и сам Старец, собственной персоной, окутанный своей славой и мрачно-роскошным облачением.
Чтобы войти в домишко, ему пришлось пригнуться, ибо возраст не убавил приметного роста, из-за которого уже он когда-то вызвал интерес у Древнейших, обитающих в тенях Круга Камней. Он клонился и сгибался, пока не сложился почти что пополам и всё-таки ударился головой о притолоку.
«Вот диво», — разошлась молва. «Дверь омыта кровью». Это было не диво, но всего лишь неумение рассуждать, а кровь — просто струйка, там, где лопнула кожа. Но слова были произнесены. Что-то промолвил и Старец, на языке, куда древнее его самого и вдвойне могущественнее. Но этого слухи не описывали, ибо кто, кроме последователей древнейшего пути, понимает такую речь?
Стоя там и разглядывая похныкивающего белого младенца, что дремал у мерцающего пламени, Старец кивал и поглаживал жидкую бороду. Так рассказывают и я часто видел, как он размышляет подобным образом, поэтому, очень может быть, именно это и происходило.
Затем Старец вытянул руку — пятипалый пергаментно-бледный магический жезл, что заставлял исчезать шарики, карты и шёлковые стяги. Он вытянул руку и притронулся к ребёнку. Тот вздрогнул и в первый раз пробудился полностью, уставившись водянистыми розовыми глазками на что-то дальше руки, но ближе лица пришельца.
«Так», — пробубнил Старец в нос. «Так». Он всегда неохотно расточал слова. Но хватило и этого.
Земледелец охотно избавился от младенца, благодарный, что это чудовище забирают от его очага. Сыновья помогали бы возделывать землю. Дочерям же радуется лишь знать. Они служат ставками на торгах, ведущихся за рубежи замковых владений. Но эта девочка недостаточно походила на человека, чтобы просто стряпать, прибирать и подтирать зады своим сестрёнкам и братишкам, когда они появятся. Не удержи земледельца повитуха, тот прикончил бы это лунное отродье, только появившееся на свет из утробы юной жены. Он уступил дитя за одну-единственную золотую монету и думал, что выгадал в этой сделке.