По прибытии великого князя Нижний Новгород насторожился. Все понимали, зачем прибыл он. Виноватые попрятались, затаились. Обиженные надеялись на правый суд и защиту.
Михаил Ярославич сначала решил осмотреть, что натворили вечники, поехал на коне от одного разорённого двора к другому разграбленному, всё более и более мрачнея. Убитых давно прибрали, схоронили, оплакали. Но на каждом подворье, подвергшемся потоку, было запустенье и тишина. Вдова боярина Жостова, увидев великого князя, заплакала, закричала:
— Князь, где ж твоя грозная рука? Почему ты не караешь злодеев?
Михаил Ярославич придержал коня у жостовского подворья. Женщина приблизилась к нему, не переставая плакать и призывать грозу на злодеев. Уловив паузу в её причитаниях, князь спросил:
— Кто грабил твой двор?
— А? — сразу вроде не поняла Жостиха.
— Я спрашиваю, кто грабил ваш двор?
— Митька Сыч со своими поспешителями, он и мужа убил, и брата его. А за что? А? Что он ему плохо сделал?
Князь обернулся к Сысою со Степаном:
— Найдите мне Сыча.
В первый же день к князю было приведено более двадцати вечников, участвовавших в замятие, но Сыча между ними не было. Князь велел запереть их в поруб, а местному тысяцкому приказал:
— Завтра утром будем судить, чтоб были при мне два-три местных тиуна и послухи.
Уже в сумерки князь отправился с Сысоем и Степаном Толниевым к последнему ночевать. В его пустом тереме уже обосновался повар князя и несколько ближних слуг его.
На подходе вдруг из темноты прилетела, взвизгнув, стрела, и угодила Михаилу в верх шапки, пробив её насквозь. Сысой кинулся в ту сторону, откуда прилетела стрела, и, увидев, как кто-то влезает на заплот[182], пытаясь перелезть через него, Сысой выхватил засапожник и с силой швырнул его в убегавшего. Тот опрокинулся навзничь и, хрипя, упал под заплотом. Нож угодил ему в спину меж лопаток.
Когда подбежали князь со Степаном, Сысой стоял над поверженным, отирая нож о полу его кафтана. Рядом валялся лук. Степан склонился над убитым, заглянул в лицо и, выпрямившись, сказал:
— Это Сыч. Митька Сыч.
— Сволочь твой Сыч, — сплюнул Сысой.
— Почему мой?
— Не мой же. — Сысой обернулся к князю: — Ярославич, тебя не зацепило?
— Есть маленько.
Михаил Ярославич держал в руке шапку с застрявшей в ней стрелой.
Уже в доме при свече Сысой осмотрел голову князя. Стрела чиркнула ему самую макушку.
— Чуть бы ниже — и... — заметил Сысой и выругался по адресу стрелка: — Меткий, гад.
— Он, Сыч-то, с двадцати шагов в яблоко попадал, — сказал Степан.
— Оно и видно, если б не сумерки, и тут бы не промахнулся. Завысил чуть.
— Но и ты ж меткач.
— Он на заборе-то был как на ладони, с чего мне было промахиваться? Степан, давай ветошку какую-нито.
Сысой промокнул на голове князя крохотную ранку, посыпал пеплом и перевязал, протянув мутузку через подбородок, прижав ею на макушке ветошку.
— Что ж это за город, — возмущался он. — Великому князю впору в боевом шлеме ходить, как на рати.
— Да, — вздыхал Степан. — Царство без грозы — что конь без узды. Как помер Андрей Александрович, так и началась смута и шатание промеж людей.
— Ничего. Заутре грядёт вам гроза, — пообещал Сысой.
На следующий день на Торге, взобравшись на прилавок, горластый бирюч громко читал княжье повеление:
— Я, Михаил Ярославич, великий князь, милостью Божьей и царским утверждением царя Золотой Орды великого хана Тохты, уязвлённый нижегородской замятней, случившейся в моё отсутствие, повелеваю: всех вечников возмутителей и убийц предать смерти через повешение и утопление, дабы впредь иншим неповадно было мутить и возмущать народ. Всё имение казнимых подлежит продаже в выплату пострадавшим хотя бы части понесённых убытков. И в грядущем наказание ждёт всякого, посягнувшего на чужое имение и живот.
Повеление сие Михаил Ярославич написал после того, как убедился, что суд, задуманный им, состояться не может из-за отсутствия послухов. Они были, и было их немало, но всё, боясь мести, боялись оговаривать вечников. Тогда он собственной властью распорядился повесить всех вечников-возмутителей прямо на площади, сообщив об этом на Торге всему городу. Повешен был даже уже мёртвый Сыч. Несколько человек подверглись утоплению в Волге, и тоже на глазах множества народа.
— Пусть смотрят, — сказал Михаил Ярославич. — Злодеям в назидание, доброму в радость, обиженным в утешение.