— Куда ж их гонють?
— На Торг, наверно.
— Не-е, скоре к князю на суд. Кто ж збродней в рабы покупать станет.
— Федот, отчиняй ворота.
Ворота со скрипом отворились. Первой въехала телега, за которой тащились привязанные друг к другу пленные. Чернобородый детина шагал за ними с кнутом.
— И куда ж ты этих злодеев? — спросил сторож чернобородого.
— К Василию Александровичу на суд, куда ж ещё.
— Ну, а что я говорил, — обернулся сторож к своим.
Но уже в следующее мгновение огромная потная ладонь закрыла ему рот и нос, а большим пальцем даже глаз больно придавила. Вся приворотная стража, не успевшая даже понять, в чём дело, была скручена, связана теми самыми верёвками, на которых только что тащился полон. В рот каждому были забиты кляпы, всех втащили в сторожку и сложили на полу.
— Вот что, ребята, — сказал им чернобородый, — убивать вас никто не будет. Главное, не трепыхайтесь. И не базлайте[183]. Кто забазлает, получит по башке палицей. Тит, карауль их.
Святослав Глебович спокойно въезжал в ворота на коне в сопровождении гридей. Фалалей встретил его.
— Езжай во дворец, Святослав Глебович.
— А гридница?
— Гридницу ребята заперли вместе с гридью.
— А окна?
— У окон тоже стоят с копьями. Так что делай всё, как задумал.
И князь ехал ко дворцу. Шагом, как и советовал Фалалей. («Скорая скачка всполошит город»). Встречные сдёргивали шапки, кланялись, признавая во встречном богато одетом всаднике важного господина, возможно, даже князя. Фалалей шагал у стремени, на подъезде к княжескому подворью напомнил Квачу:
— Гаврила, забыл?
Тот стегнул коня, переводя на хлынь, поехал вперёд и, въехав в ворота, громко возгласил:
— Встречайте князя Святослава Глебовича! Эй! Оглохли? На пороге князь Святослав Глебович!
Князь въехал во двор, слез с коня, передал повод гридю и в сопровождении Фалалея и Гаврилы направился к крыльцу, придерживая левой рукой рукоять меча.
Наверху на крыльце появился князь Василий в белой сорочке и зелёных портах. С напряжением всматривался он в лицо гостя, подымавшегося по ступеням, наконец промолвил:
— Нетто дядя?
— Он самый, Вася, — отвечал Святослав и, подойдя, обнял племянника, кольнул бородой трижды, что должно было означать поцелуй. — Ну, веди в горницу.
— Не ждал, не гадал, — отвечал смущённо князь Василий. — Так бы ветрел, не узнал бы.
— Ты тоже изменился, брат, заматерел.
Они поднялись во дворец, прошли в горницу. К удивлению хозяина, за гостем вошли и милостники его, сели на лавку у двери.
— Може, что выпьешь с дороги, Святослав Глебович? Мёду?
— Вели принести сыты.
Князь Василий позвал кого-то, послал за сытой. Сел к столу, у которого уже сидел гость, спросил:
— Как здоровье?
— Спасибо, слава Богу.
— У меня слух был, что тебя полонил князь московский.
— Правильный слух.
— Откупился?
— Угу. Откупился, Вася. И чем, думаешь?
— Чем?
— Уделом, брат. Вот так.
— Неужто?
— Ещё как ужто, Вася. Проглотила мой удел Москва, проглотила и не подавилась.
Принесли корчагу с сытой, обливные кружки. Святослав сам налил себе, попил, кивнул милостникам:
— Фалалей, Гаврила, пейте.
Заметив лицо племянника, удивлённое бесцеремонностью милостников в присутствии князей, Святослав сказал:
— Это мой тысяцкий Фалалей, а это милостник Гаврила.
— И как же ты теперь, Святослав Глебович?
— Как? Вот прибыл на твой стол.
— То есть как? — насторожился князь Василий.
— А так, Вася. Твой отец — мой брат — имеет стол смоленский. Отчего же я без стола должен быть?
— Но я-то при чём?
— А я при чём?
— И куда ж мне?
— А хотя бы в Смоленск, к отцу. Ты счастливчик, у тебя отец. А мне куда прикажешь? Я полный сирота. Верно? Так почему же я должен болтаться как дерьмо в проруби, а ты благоденствовать на столе?
— Но Брянск — мой город.
— А теперь мой будет, Вася. И не трепыхайся. Ты молодой ещё, найдёшь себе место. А я стар зайцем-то скакать. Стар.
— Но это уж позволь... — хотел возмутиться князь Василий.
Но Святослав Глебович перебил на полуслове:
— Слушай, Василий, не будь дураком. Вот мигну своему тысяцкому, и ты в мгновение ока живота лишишься. Ты этого хочешь?
— Но это... это ж разбой, — прошептал, бледнея, Василий.