— Ну, девонька, давай пособлю сойти.
— Да что ты, Юрий Данилович, — залепетал Романец. — Да я сам. — Мигом слетел с седла.
Князь видел расширенные глаза Стюрки, не то от испуга, не то от волнения. Приказал:
— Ну, падай, я держу.
И девка, ойкнув, повалилась в горячие руки князя. Юрий ощутил под руками её тёплые подмышки, под большими пальцами упругие груди и почувствовал, как пересохло во рту, застучало в висках и вспыхнуло в нём неутолимое желание. Поставил её на землю.
— Ну, идёмте во дворец, — сказал князь и обернулся к Романцу. — Живо распорядись насчёт огня.
Гриди уводили коней на конюшню. Романец кинулся к поварне, споткнулся, упал, выругался. Вскочил, побежал дальше.
— Иди за мной, я путь ведаю, — сказал князь девке и пошёл к крыльцу.
Она шла за ним, притихшая, робкая, давно усвоившая, что следует за щупаньем грудей.
На крыльце возле балясины, князь остановился, остановилась и Стюрка на ступеньку ниже. Молчали. Наконец в стороне поварни явился огонёк-другой, то шёл Романец с шандалом[184], прикрывая огонь ладонью, дабы ночная сырость не погасила свечу.
Когда он стал подниматься на крыльцо, князь сказал:
— Иди вперёд. Свети.
— Куда прикажешь, Юрий Данилович?
— В опочивальню. Куда ж ещё?
Они так и шли по переходам — впереди Романец, с шандалом, освещая дорогу, за ним князь и сзади Стюрка. Поднялись наверх, вошли в опочивальню.
— Поставь на столик у ложа, — сказал князь, опускаясь на лавку. — А ты, — обратился к Стюрке, — сыми мне сапоги.
Девка присела перед князем на колени, ухватила правый сапог за носок и пятку, потянула за пятку. Романец, поставив шандал на столик, стоял там.
— Ну, ты чего? — взглянул на него князь. — Ступай вон.
— Так я... это...
— Ишь ты, ещё сладкого захотел? Теперь мой черёд. Ступай, ступай. Ну!
Романец, посапывая, вышел, осторожно прикрыл дверь.
Девка сняла с князя сапоги, поднялась с колен, стояла, теребя пальцами свою домотканую сорочку.
— Иди ложись, Стюр, — сказал негромко Юрий. — Я счас разденусь. Приду.
Она подошла к ложу, несмело наступила на край его коленкой. Князь засмеялся коротко, ободрил:
— Смелей, Стюр. Лезь под одеяло.
Сам, быстро раздевшись, прошёл босым до ложа, дунул на свечи сильно, погасил их и, взвизгнув от восторга, прыгнул на ложе и, дрожа всем телом, схватил девку, притянул к себе. Она привычно раскрылась ему навстречу. Жаркая. Желанная. Шептала ласково:
— Сюда, сюда... Вот... Милый... Хороший.
Он был неистов, неумолим и, казалось, нескончаем. Даже она утомилась.
Отдышавшись после первого сближения, Стюрка задремала. И казалось, лишь смежила веки, как он полез к ней снова. Ничего не попишешь — князь. Пришлось Стюрке с прежней страстью являть своё постельное мастерство.
«Ну, теперь-то, наверно, успокоится», — подумала после этого, вновь пытаясь уснуть. Он опять разбудил её, требуя новых ласк.
Оставил девку в покое лишь после третьих петухов. Уснул наконец. Крепко. Умиротворённо.
Уснула и она. Однако привычка к раннему пробуждению не дала Стюрке долго спать.
Проснувшись, она, стараясь не шевелиться, внимательно рассматривала спящего князя, изучая его лицо. Оно было ещё юно, с по-детски припухлыми губами. «Миленький ты мой, — думала ласково Спорка. — Поди, баб-то ищо не знал. Наголодался-то. Четыре раза набрасывался. Нет, кажись, пять? Ну да, пять раз. Откуда и сила бралась? Эвон трудился как. Ажник с лица спал, глаза эвон ввалились».
А во дворце уже слышны были чьи-то шаги, скрип лестниц, негромкие голоса. Со двора доносились разговоры, фырканье коней, мык коров. Весь двор проснулся, жил дневными заботами. А князь всё ещё спал. Слышно было, как кто-то подходил к двери и, постояв несколько, удалялся. Стюрка догадывалась: «Романец, наверно. Он же купил меня. Бедненький. Надо после пожалеть его. Он же платил, а князь пользовался».
Она не дождалась, когда проснётся князь. Устав ждать его просыпа, сама вновь уснула. А проснулись вместе — уже перед обедом.
— Ну, как спалось, Стюра? — спросил он ласково.
— Спасибо, князь, хорошо.
— Зови меня просто Юрий Данилович, Стюра.
— Хорошо, Юрий Данилович.
— И никому я тебя теперь не отдам, Стюра. Никому, — сказал он твёрдо. — Ты теперь моя.
— Как вам будет угодно, Юрий Данилович.