А меж тем в Брянск из Киева прибыл новый митрополит Пётр, только что рукоположенный царьградским патриархом Афанасием.
Князь Святослав Глебович встретил его с высокой честью и нескрываемой радостью. Присутствие митрополита в городе как бы освящало законность владения Брянском князем Святославом. Для того чтобы наклонить его священство на свою сторону, устроил князь во дворце почестной стол[187] для митрополита, пригласив на него всех вятших людей города. Пусть все видят, все знают; сам митрополит оказывает князю Святославу честь. При всех принял князь от митрополита благословение, как бы заручаясь через его священство поддержкой Всевышнего.
Впрочем, брянцы не очень расстраивались, когда узнали, что сел у них на княженье другой князь. Некоторые даже радовались, что обошлось без драки и крови. А дружинников брянских Гаврила Квач убедил, что князь Василий сам решил бросить город, отдать его родному дяде. Старая дружина была распущена, и тысяцкий Фалалей стал сам набирать новую, по-своему определяя: кто не выдаст на рати. Многие его товарищи по московскому заточению вступили в дружину, а некоторые, получив обещанную плату, ударились в разгул и воротились к своему прошлому занятию. Кто к воровству, кто к нищенству, а иные и к разбою, подтверждая поговорку — чёрного кобеля не отмоешь добела.
Тысяцкий неволить таких не стал, но предупредил:
— Идите на волю, но начнёте шалить, под землёй найду. Тогда не обижайтесь.
И когда на посаде, под горой у Десны, была вырезана семья, Фалалей, побывав там и осмотрев избу, сказал:
— Дело рук Рогатого.
— Кто это? — спросил Квач.
— Найду — увидишь.
— Ой ли, — пожал плечами с недоверием Гаврила.
Но Фалалей отыскал убийцу, с помощью Тита повязал его и привёл к крыльцу княжескому.
— Вот, Святослав Глебович, душегуб. Суди. Что присудишь, тому и быть.
Рогатому присудили то, что заслужил, — отнятие живота через повешение. Под горой за Торгом изладили виселицу. Приведя злодея на Торг, громко зачитали вину его и приговор князя. И повесили.
— А князь-то ноне у нас молодец. Нашёл душегуба. А? — поговаривали в городе.
— Справедливый. Не то что энтот.
Святослав Глебович доволен был тысяцким, хвалил его:
— Молодец, Фалалей. Но как ты узнал, что это Рогатый натворил?
— А просто, — отвечал тысяцкий. — Ежели хотите, идёмте на Торг, я вам всех татей покажу.
— Ну, ты с имя на Москве в порубе парился, — говорил Квач. — Как тебе их не узнать?
— Московские не в счёт. Я любого брянского за версту определю.
— Вот уж верно, — склабился Гаврила, — рыбак рыбака видит издалека.
Фалалей не обижался. Посмеивался. Зато, когда он появлялся на Торге, все тати словно истаивали, справедливо полагая, что бережёного Бог бережёт: от Фалалея далее — шкура целее.
В окрестностях Брянска появились татарские конники. Сперва по два, по три, потом явились дюжиной, обскакали вокруг город и исчезли.
— Худо, князь, — сказал явившийся во дворец воевода Дмитрий Хлопко. — Это татарские разведчики. За ними жди тумена. Надо готовиться.
— Давай вооружай жителей. Будем отбиваться.
— Да. Отбиваться, — вздыхал воевода. — Что-то не упомню, кто у нас отбился от поганых.
— Хорошо. Встретим в поле, — сказал князь. — Коловрат в поле громил их[188], и весьма успешно.
— Громил-то громил, а как кончил?
— Славно кончил. Даже Батый, сказывают, хвалил его.
— Хых. Мёртвого уж.
— Тебя не поймёшь, воевода: и в телегу не лягу, и пешком не пойду. В крепости не отбиться, в поле убьют. Что ж теперь велишь? Сразу сдаваться? Лапки кверху?
— Да нет, что ты, князь. Я понимаю, рати не миновать. Но хочется ж удачи.
— Собирай полк побыстрее. Будет и удача.
На следующий день Квач, войдя к князю, сообщил:
— Святослав Глебович, к тебе гонец с грамотой.
— От кого?
— Говорит, от князя Василия Александровича.
— От князя Василия? — удивился Святослав. — Ну давай, где он там?
Гонец вошёл, поклонился и, молча вынув грамоту, протянул Святославу. Князь сорвал печать, развернул пергамент. Грамота гласила: «Святослав Глебович, выходи в поле, и пусть рассудит нас Бог. Василий».
— Ух ты, — усмехнулся князь и спросил гонца: — С кем пришёл князь Василий?
— С ордой.
188