Но тут начались дожди, видимо, Всевышний решил помочь оконфузившемуся князю, явив ему уважительную причину к отступлению. Из-за раны ли или из-за конфузии, но воротился Фёдор Ростиславич в Ярославль совсем больным, лёг в своей опочивальне, никому не велев и на глаза являться. Но на третий день велел слуге, кормившему его, звать к себе епископа, а когда тот пришёл, молвил ему обречённо:
— Всё, отец святой, укатали сивку крутые горки. Соборуй.
Как повелось на Руси, был пострижен перед смертью князь во святой ангельский иноческий образ под именем Феофана и отошёл в мир иной. Отпет и положен был в церкви Святого Спаса.
Но ничему не учат людей чужие оплошки.
Вот и князь московский Данила Александрович говорил о Фёдоре, что жаден он был, ненасытен.
К себе эту мерку князь Данила и в мыслях не прикладывал, хотя давно уже косился на Рязань, которую бесперечь Орда ощипывала.
«Почему Орде можно там промышлять, а мне, русскому князю, нельзя, — рассуждал Данила Александрович. — У меня пять сынов, о которых мне думать Бог велел».
Это оправдание — «Бог велел» — очень даже пристойным для похода на соседей считал Данила Александрович и явился с дружиной под Переяславль Рязанский. Разбил невеликое число защитников города и подступил к Рязани.
В лагерь к нему явился рязанский боярин Семён Семёнович.
— Чем прогневили мы тебя, Данила Александрович?
— Я не по вас пришёл, — извернулся московский князь. — Надысь с вашей земли явились некие злодеи, пожгли мне посад.
— Но мы ни сном ни духом об этом.
— А как здоровье Константина Романовича[166]?
— Слава Богу, князь наш здрав.
— Что ж он сам-то ко мне не пожаловал?
— Так ведь ты, Данила Александрович, со злом пришёл.
— Я со злом? С чего взял-то, Семён Семёнович?
— Ну как? Переяславль-то наш на щит взял, людишек кого перебил, кого в полон.
— Ну виноват, с кем не бывает. Уж больно досадили мне злодеи рязанские, я же сказал, посад выжгли. А князю Константину скажи, я зла не держу на него. Пусть приезжает без боязни, хлеб переломим, выпьем по чарке, може, и о полоне срядимся.
Уехал Семён Семёнович. На следующий день прибыл в лагерь рязанский князь Константин Романович с дюжиной своих гридей.
— О-о, брат мой, — приветствовал его дружелюбно князь Данила, выйдя ему навстречу из шатра. — Как я рад, что ты принял моё приглашение.
И, обняв гостя дорогого, повёл его в шатёр, на входе обернулся, распорядился:
— Угостите гридей брата моего, дабы не обижались на нас.
Князья вошли в шатёр, у гридей приняли коней, позвали к котлу откушать дичинки, выпить мёду хмельного. Так-то добросердечно, что ничего худого не заподозрили отроки. Пока князья беседуют, хлеб на мир переламывают, почему бы им не перекусить, не отпить по чарке?
Яд в мёду был столь крепок, что и ножи не понадобились. После этого, сняв с умерших оружие, уложили молодцов на земле плечом к плечу, как велено было.
Князья вошли в шатёр, где на ковре стояли корчаги с мёдом и сытой, чарки обливные и блюдо с дымящейся дичиной, только что вынутой из котла, два калача.
— Прошу, — молвил радушно князь Данила. — Вкусим с одного стола, что Бог нам послал.
Сам Данила сел лицом к входу, оттого гостю невольно пришлось спиной туда сесть. Сели по-татарски, подогнув под себя ноги. Данила наполнил чарки мёдом, поднял свою.
— За твоё здоровье, князь Константин.
— Спасибо, Данила Александрович.
Выпили, разломили калач, стали закусывать.
— Тебе уж, наверно, сказал твой боярин Семён, как я тут оказался?
— Да, говорил.
— Вот так всегда, — вздохнул Данила. — Кто-то злодействует, а кто-то за него кару несёт. Ты уж не держи сердца на меня, Константин. Но и меня пойми. Посад только отстроили, ещё щепки не просохли, и нате вам, поджёг. И зажигальщики — рязанцы.
— Но я-то, Данила Александрович...
— Знаю, знаю, что ни при чём. Разве я виню тебя? У нас на Руси издревле вину на невинного сваливают. Взять вон и отца твоего, Романа Ольговича. Перед Менгу-Темиром оклеветали[167], и князь смерть от татар принял, да какую.
— Да, отец мученически умер, — вздохнул князь Константин и перекрестился. — И ворогу такой не пожелаешь.
— А узнали, кто оклеветал его?
166
167